Поэта нет, а дело его продолжается. Оно, это дело буквально на днях воплотилось в книгу Николая Рубцова, как автора публициста, отдающего сегодня нам свою прозу. Что входит в сборник? Письма поэта. Размышления о жизни, судьбе и поэзии. Беседы и мысли в кругу единомышленников. Критика поэта хозяевами книжного рынка, и его реакция на это. Забытые и редкие фотографии. Высказывания лирика не только как практика, но и как теоретика литературного слога. Его рецензии на стихи и прозу молодых сочинителей. Наконец, кулуарная оценка, что есть такое сегодняшняя поэзия, и какое место в ней занимает русский поэт.
Книга названа «Н.М. Рубцов. Письмо другу». Многочисленные замыслы поэта воплощены в Литературную реконструкцию. Автором данной работы стал череповецкий писатель Леонид Николаевич Вересов. Из благородных побуждений, дабы не прослыть тем, кто посягает на славу Рубцова, Вересов намеренно сообщает: «Писать и домысливать за Рубцова недопустимо, но представить его немного в другом качестве необходимо, ибо, ломая стереотипы, мы высвечиваем новые грани его таланта. Николай Рубцов сам подсказал тему для новой Литературной реконструкции. Это было его неосуществленное желание написать друзьям, что и как поэт думает о современной ему поэзии, о стихосложении, темах и методах поэтического многообразия второй половины 20 века»...
Книга исключительно документальная. Свежесть ее лежит
в глубочайшем проникновении поэта в жизнь, какую он пропускает через себя, где
бы он в данную минуту ни находился, то
ли в Москве и Питере, то ли в Тотьме и Вологде, то ли на берегах родных русских рек. Помню, пребывая
в Тотьме, мы с молодым литератором Васей Елесиным, выйдя на берег Сухоны, как
на экзамене, отвечали на вопрос бродившего с нами по берегу Николая
Рубцова: «Откройте мне, что сейчас
находится рядом с нами? Насколько это значительно, и как Вы реагируете на это?»
Николай Рубцов и Сергей Багров (слева) на берегу речки Толшмы. Читаем Тютчева. Село Никольское. Август 1964 г.
Мы с Елесиным что-то пробормотали. Рубцов лишь рассмеялся на нашу растерянность и, взглянув на работу реки, как сейчас помню, сказал: «Щемяще и грустно гудел пароход. Звенели цепи на переправе. Кто-то тихо, почти украдкой рыдал. Небо свалилось с небес, и река заполнилась белыми облаками...» Такие картинки родной земли мог вспомнить каждый, кто находился рядом с Рубцовым, отправляясь с ним куда-нибудь плыть или идти. Однако вспоминал их только поэт.
Недосказанное поэтом дразнило, как бы побуждая нас создавать такое же настроение, какое сейчас подарил нам он. И мы с Елесиным уже по второму заходу пытались нарисовать картинки того, что являлось перед глазами. Главное, конечно же, не картинки, а наше новое настроение, которое дарил нам поэт, и мы были очень ему благодарны. Волей-неволей Рубцов воспринимался нами не только как занятный рассказчик, но и как философ, не однажды сказавший о земных и небесных телах и явлениях то, что до него никто, ни разу не говорил.
А как много полезного он оставил, как благородный учитель, кто побуждал своим ученикам верить, прежде всего, собственным силам. О, как благодарны были Рубцову, как подсказчику, поэты начала 60-х и Сережа Чухин, и Герман Александров, и Герман Крутов, да и многие другие, кто обычно ходил на областные поэтические семинары, одним из руководителей на которых был Николай Рубцов. При этом он, если видел задатки в работе над стихом или поэмой, тут же, не сходя с места, выправлял в чужом творении что-то явно не получившееся и делал это всегда деликатно, чаще всего при самом авторе.
Рождалось произведение. А что это значило? Да то же самое, что и дыхание, которым живет человек в минуты высокого озарения. И еще искреннее уважение, и любовь к своему педагогу.
К сожалению, озарение открывало душу поэта лишь в избранные минуты. Сколько раз, откровенничая со мной, Рубцов признавался:
- Хотелось бы быть на поэтическом взлете всегда. Но такое не удавалось даже поэтам-классикам. На эту поэтическую вершину возносит неведомая нам тайна. Но если стихи и идут, но не те? Или вообще они не идут? Что тогда? В такие минуты я как бы заказываю себе жизнь обычного человека. Переправлять ли людей на пароме, пасти ли коров на лугу, возить ли на лошади сено - где угодно и кем угодно, лишь бы душе моей было спокойно, и в грудь не вламывалась тревога.
Удержаться на поэтическом склоне, с какого видны Божьи дали, было не просто. Для этого поэт должен был открывать для себя необычные связи: зла и добра, бесстрашия и испуга, бездны и выси, радости и печали. Мир переполнен контрастами. А между ними - губительный переход. Зная это, Рубцов испытывал напряжение, с каким проходил по нему. От края к краю, будто где-то внизу, под ногами его находился провал, и он в любое мгновение мог сорваться. Он не срывался, пока в его сердце сияла Поэзия, будто зажженная лампа средь мрака, и он до конца видел путь.
Однако стихи удавались ему не всегда. В такие дни он был недоволен собой, все кругом раздражало, и в руке появлялся стакан. Сколько раз я спрашивал у него:
- Ты, Коля, что-нибудь пишешь сейчас?
Он отвечал:
- Не пишу.
- А когда запишешь?
- Сам бы хотел об этом узнать.
- А другие? Есть же поэты, которые пишут в любом настроении. И книги выходят у них, почитай, каждый год?
- Я не завидую им. Потому что в книгах у них - не поэзия, а стишки. Стишки не от сердца, а от ума. В лучшем случае, им дадут комсомольскую премию. И забудут. Вот Тютчев! Как долго он жил! А написал лишь одну небольшую книжку. Я тоже одну напишу.
- Но у тебя их четыре!
- Не в цифре дело, а в том, что все они могут вместиться в одну!
- Такую же, как у Тютчева?
- У Рубцова! - поправил меня Николай.
