Достоевский пребывал в Тобольске менее двух недель. Но в эти дни с ним произошло то, что определило всю дальнейшую жизнь гениального писателя.
В разгар лютой зимы 1850 года, следуя с другими осуждёнными по делу Петрашевского этапом на омскую каторгу, Достоевский с 9 по 20 января провёл в пересыльной тюрьме Тобольска. Здесь, в тюремном замке на квартире подкупленного смотрителя состоялась удивительная встреча молодых этапников с проведшими всю жизнь в Сибири жёнами декабристов - Натальей Фонвизиной, Жозефиной Муравьевой и Полиной Анненковой с дочерью. Здесь, как и другим петрашевцам, Наталья Дмитриевна Фонвизина вручила Достоевскому книгу Нового Завета, с которой писатель никогда более не расставался. Это было первое издание Евангелия на русском языке, выпущенное в 1823 году Библейским Обществом под руководством преосвященного Филарета (Дроздова), будущего Московского митрополита.
Тобольское Евангелие прошло с Достоевским каторгу и солдатские казармы, оно было рядом, когда Фёдор Михайлович вернулся в большую литературу, оно свидетель и судья его творческих взлётов и страстных падений. Оно, перечитываемое и толкуемое каждый день, стало его покаянным путеводителем к спасению. И потому главном завещанием на смертном одре передано сыну Феде.
Всего одна встреча в тюремном замке, и такой протяжный, во всю жизнь, след. Так в первом же, после выхода его из каторги письме, Федор Михайлович спешил поделиться с братом воспоминанием: «Скажу только, что участие, живейшая симпатия почти целым счастием наградили нас. Ссыльные старого времени (т. е. не они, а жены их) заботились об нас как о родне. Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас». И позднее в «Записках из Мёртвого дома»: «При вступлении в острог у меня было несколько денег; в руках с собою было немного, из опасения, чтоб не отобрали, но на всякий случай было спрятано, то есть заклеено, в переплете Евангелия, которое можно было пронести в острог, несколько рублей. Эту книгу, с заклеенными в ней деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно привыкли видеть брата».
В литературной среде существует апокриф: как-то автор авантюрно-криминального романа «Петербургские трущобы» Всеволод Владимирович Крестовский за ужином в ресторане пожаловался: «Ах, Фёдор Михайлович, что-то я подысписался, не вижу вокруг ни новых сюжетных тем, ни новых человеческих типов». «Вас бы, батенька, на каторгу», - сочувственно вздохнул Достоевский.
Конечно же, в том ответе не было и намёка на ёрничество: мол, понятно, вашему высокоблагородию в благопристойной столице скучновато, а вот сними с вас эполеты да втолкни в толпу разбойников - то-то будет сюжетов через край, поспевай запоминать-записывать. Но ни в коем случае не было во вздохе Фёдора Михайловича и жалобы на свою исковеркованную судьбу. Нет, тут Достоевский, может быть, в понятной далеко не многим форме выдал суть перенесённых им когда-то страданий. Годы хождения, сидения, лежания, мытья и еды, прогулок и тяжелейшей работы в заклёпанных неснимаемых кандалах, постоянное окружение из воров, убийц и насильников, полное бесправие перед охранниками - эти беспросветные муки на каком-то пределе привели к изменению его сознания, к преображению его мировосприятия. Он стал иначе видеть, слышать, ощущать окружающее и окружающих. Иначе - это глубже, яснее, пронзительней во всяком несчастном видеть брата. По-христиански.
Достоевский объяснял Владимиру Соловьёву: «...мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга... совсем новым человеком сделался... Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трёх дней не выдержу, и - вдруг совсем успокоился. ... Мне снились тихие, хорошие, добрые сны, а потом чем дальше, тем было лучше. О! это большое для меня было счастие: Сибирь и каторга! Говорят: ужас, озлобление, о законности какого-то озлобления говорят! ужаснейший вздор! Я только там и жил здоровой, счастливой жизнью, я там себя понял, голубчик... Христа понял... русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа. Все мои самые лучшие мысли приходили тогда в голову, теперь они только возвращаются, да и то не так ясно».
Именно об этом же преображении ранее писал «старший брат» Достоевского по бунтарству и каторге, декабрист князь Сергей Петрович Трубецкой: «Я убежден, что если бы я не испытал жесткой превратности судьбы и шёл бы без препятствий блестящим путем, мне предстоявшим, то со временем сделался бы недостоин милостей Божьих и утратил бы истинное достоинство человека. Как же я благословляю десницу Божию, проведшую меня по терновому пути...»
Затяжное терпение страданий, несение бесконечных испытаний и скорбей приводят к совершенно противоположным состояниям духа - либо человек в отчаянии всё более и более озлобляется, либо же обретает смирение, то есть, внутренний мир. Причина столь противоположных результатов внешне схожего жизненного опыта, конечно же, религиозна.
«Приидите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас».
Искание Бога или же отрицание - вот откуда оценка всему проживаемому, вот откуда переносимость или непереносимость тягот мира.
«Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо и бремя Мое легко.»
Признание и приятие Христа или же противление и бегство от Него - ясный компас человеку в земных путях с бескомпромиссно объяснимым конечным пунктом - в умиротворении или тоскливой злобе. В миротворчестве или революции.
«...я там себя понял... Христа понял... Все мои самые лучшие мысли приходили тогда в голову...». «Лучшие мысли» - это от Благой Вести, принятой в Тобольске.
Сейчас, зачитанное до истёртостей краёв и сгибов страниц, покрытое отметками ногтей, карандашными и чернильными замечаниями и комментариями, Евангелие хранится в Ялуторовском музее в Тюменской области.
