Чёрная рука

Помню, как один из ужасных дней жизни, кончину Василия Шукшина, его похороны, гроб в Доме кино. Я не был знаком с ним, не считать же две крохотные встречи. Одна на Писемского, где была редакция журнала «Наш современник» и в котором вышла подборка моих маленьких рассказов «Зёрна» в одиннадцатом номере 1972-го года. И в этом же номере были рассказы Шукшина. Я по телефону узнал, что номер вышел из печати и примчался в редакцию. А в коридоре увидел Шукшина и Леонида Фролова, ответственного секретаря журнала.

 - Вася, - сказал Фролов, - вот, познакомься: Володя, с тобой в одном номере вышел.

 - А, - весело сказал Шукшин, подавая руку, - вот из-за кого у меня рассказ зарезали.

Совершенно внезапно даже для себя я обиженно воскликнул:

 - Да у меня их десять зарезали!

Шукшин засмеялся и предложил:

 - Пойдём Нагибина бить: их тут не смеют резать.

Третьим в журнале по разделу прозы был Юрий Нагибин.

Вот и вся встреча. Вторая была на пятом этаже «Литературной России», где находилась касса, и был день выплаты гонорара. За гонораром ли приходил Шукшин или по другим делам, не знаю. Но снова был на скорости, спешил к лифту, но, к радости моей, узнал меня, тормознул, пожал руку, гораздо крепче, чем в первый раз и обрадовал тем, что мои «Зёрна» ему понравились.

 - Только зачем вы торопитесь заканчивать?

 - Для умных же пишем, - выпалил я, - додумают, сообразят.

 - Так вот умные-то и скажут, что писатель чего-то побаивается.

Я уже хотел напомнить, конечно, известную ему теорию малого раздражителя и то, что всегда лучше недоговорить, чем переговорить, но он уже убежал.

Вот и все встречи.

Осень 74-го. Прощальная очередь от Белорусского вокзала, в которой стояли, так мне показалось, не люди, а огромные букеты цветов.

Конечно, хотелось, чтобы Шукшин упокоился на родине, но и его окружение, и начальство Госкино сделало всё, чтобы могила была в престижном месте, то есть на Новодевичьем кладбище, где она и поныне. Может, оно и неплохо, но я очень помню, что лучший друг Шукшина Василий Белов не раз говорил, что писателю после земной смерти надо быть на родине.

Лето 79-го, Сростки, море людей, пятидесятилетие Шукшина. Всего пятьдесят, а уже пять лет как похоронили.

Огромная ( два самолёта) московская делегация, в которой сплошь киношные знаменитости. Есть на кого посмотреть. Нас, писателей, мало, нас никто в лицо не знает. И не надо. Просто хожу по улицам, выхожу к реке, представляю здесь Шукшина по его рассказам. Подошёл молодой мужчина:

 - Чего, к Ваське приехал?

 - Какой же это Васька, это великий русский писатель Василий Макарович Шукшин.

 - Ну, кому Василий Макарович, а для меня Васька.

 - Почему именно так? - спросил я.

Мужчина пристально посмотрел на меня, выдержал паузу и, качнув головой, значительно произнёс:

 - Брат.

 - Но у него не было братьев. Насколько я знаю. Сестра Наташа, она здесь, Наталья Макаровна.

 - А вот ты сам посуди, - сказал мужчина, - сам разберёшься, чего мне врать? Брат. Мать меня всю жизнь скрывала. Я не осуждаю, ведь как это для неё, а?

 - Что?

 - Ну что? Один сын Москву покорил, до космоса взлетел, а другой с утра у магазина, а? А как не пить, если мною мать пожертвовала. Коля, говорит, мне двоих учить не вытянуть, ты уж Коля, терпи. Терплю. Вот деньги собираю, на могилу съездить. А как ты думаешь, надо поклониться, а?

 - Надо, - вздохнул я, понимая, что придётся помогать. Полез в карман. - А вот если бы его здесь похоронили, тебе бы и деньги не надо было собирать. Пришёл, поклонился, детство вспомнил. Проси перезахоронить. Он, конечно, рад бы был.

 

И ещё была встреча. Очень памятная. Но уже в Бийске, у церкви. Было утро дня, в который мы улетали. Поставил свечи о здравии и о упокоении, написал записочки. Спросил женщину в годах:

 - А бывал здесь Василий Макарович?

 - Этого я не знаю, а вот Мария Сергеевна, когда к Наташе из Сросток переехала, то ходила. И я её хорошо знала. Раз, никогда не забыть, вот также утро было раннее, иду, она бежит. Бежит, рукой машет. «Что такое?» - «Ой, некогда, некогда, бегу в церковь, в церковь». - «А что?» - «Вася приснился, руку показывает, правую руку, а рука вся чёрная. «Мама, говорит, иди, говорит, в храм, молись за меня. Видишь, рука чёрная, молись! Этой рукой, говорит, я рассказ «Верую!» написал. Грех, говорит, свершил великий. Вот рука и почернела».

Рассказ «Верую» в самом деле очень безбожный. Огромный поп пьёт спирт, закусывает барсучьим салом, пляшет, кричит: «Верую в химизацию, элекрофикацию!» Поневоле вспомнишь статьи святого Иоанна Кронштадского о писателях, в частности, о Толстом. Там речь о преисподней, где быть осуждены и писатель и разбойник. Горят и не сгорают в вечном огне. Но под разбойником пламя уменьшается, а под писателем увеличивается. «Как так? - взывает писатель, - разбойник грабил, убивал, а я мухи не обидел». - «Но за разбойника молятся, - отвечают ему, - и сам он кается, а твои книги продолжают читать, и они своим растленным учением калечат умы и сердца».

Но, думаю, за великую любовь Шукшина к России, за наши молитвы о его душе, которые постоянны, душа его упокоилась у престола Царя Небесного. Может, так дерзновенно думать, но был же и при жизни он защищён Божиим Промыслом. Ведь как хорошо, что он не снял фильм о Степане Разине, этом нехристе, разбойнике. Эти виселицы в Астрахани, княжна в Волге, Казань в углях, нет, не надо! Даже и в сценарии как жестоко выписано убийство воевод. Тела их, пронзённые копьями, плывут и утопают. Очень киношно - копья всё меньше и меньше видны, идут ко дну.

Но время-то какое было, не будем осуждать. Зато дивные, спасающие душу, рассказы о простых людях, зато какая сильная в них защита России от профурсеток, какая любовь к Отечеству.

И его сказка-притча «До третьих петухов», что говорить! А петухи в Сростках дивные. Так поют, в Америке слышно.