.png)
Источник: Русский Вестник
Фото из свободного доступа
Удивительно не замеченной на высшем уровне прошла важная для русской культуры и истории дата – 100-летие со дня смерти Николая Гумилева. Возможно, одна из причин кроется в том, что 35-летний поэт, путешественник и офицер Русской императорской армии был расстрелян по распоряжению чекистов, а сегодня мы наблюдаем необольшевистский ренессанс, инспирируемый различными элитами, и трудно говорить о гибели этого выдающегося человека, не осудив его убийц. Утонченный ум, бесстрашная аристократическая натура, творец и исследователь – его личность и биография обладают достаточным масштабом, чтобы с размахом отметить этот юбилей, показав, что наследие Н.С. Гумилева живет и ценится, а главное – рассказав о нем широким народным массам в период деградации отечественного просвещения. При дефиците исторических персоналий той эпохи, которых можно ставить в пример без колебаний и оговорок, фигура Гумилева, казалось бы, всплывает сама собой. Однако ни попыток увековечить, ни провести значимые мероприятия в сфере науки и искусства, ни хотя бы отразить его героический и трагический образ в массовой культуре не наблюдалось. Как бы то ни было, в ночь на 26 августа 1921 года большевики расстреляли Николая Степановича Гумилева – поэта и офицера, исследователя Африки, человека, тонко чувствовавшего мир и страшную эпоху и, вероятно, даже не успевшего до конца выразить все, что он успел увидеть.
Короткая жизнь Гумилева была насыщена яркими красками и невероятными событиями, и этого хватило бы на серию многоплановых исследований, приключенческие романы, документальные и художественные фильмы. В слабом, болезненном с детства теле Николая Степановича таился могучий дух, стремящийся к открытиям и познанию окружающего мира. В нем, в отличие от многих декаденствующих поэтов Серебряного века, была жажда жизни и жажда действия, а не тяга к саморазрушению или разрушению вообще. Став неотъемлемой частью своей эпохи, он не разделял модные среди интеллигенции демократические или социалистические веяния, не желал падения самодержавия. Возглавив новое течение акмеистов, он намеревался преодолеть упадочный символизм и вести стихосложение по пути ясных форм. Так и в собственной жизни он, будучи неоспоримым романтиком, словно пришедшим из другого века, предпочитал пылкие слова и возвышенные мотивы подкреплять конкретным действием. Путешествуя по Северо-Восточной Африке, он не только вдохновлялся малознакомыми русскому человеку видами и образами, которые впоследствии воспевал в стихах, но и собирал богатый этнографический материал для императорской Кунсткамеры. Он общался с местными жителями – от простых торговцев и охотников до администраторов, включая двух правителей Эфиопии – Менелика II и раса Тэфэри Мэконнына – будущего императора Хайле Селассие I, которого потом будут почитать как воплощение бога жители Ямайки и другие выходцы из Африки. В ходе экспедиций Гумилев демонстрировал местному населению образец другого европейца – не экспансивного колонизатора и даже не авантюриста, как могло бы показаться, а открытого к пониманию других культур интеллектуала. Уже этим он нес важную миссию на службе России, не говоря о собираемых им разведывательных данных в разгар освободительной борьбы Абиссинии с итальянцами.
Начало Великой войны в 1914 году было встречено широкими массами с чрезвычайной ажитацией, и даже те, кто впоследствии станет могильщиком Российской Империи и официальными литераторами пролетарской диктатуры, неожиданно отметились патриотической патетикой. Николай Гумилев, освобожденный от военной службы по состоянию здоровья, без лишних памфлетов отправился на войну. Он прошел путь от вольноопределяющегося до прапорщика, служа в кавалерийской разведке, сражаясь с немцами в Восточной Пруссии и Польше, а затем переведясь в экспедиционный корпус на Салоникский фронт. Участвовал в подавлении восстания разложенных агитацией русских солдат. В революционном Петрограде, где с офицеров срывали погоны и постоянно безвинно казнили, он упорно носил мундир с заслуженными в боях Георгиевскими крестами.
Оказавшись в условиях новой реальности, Н.С. Гумилев отстаивал настоящее творчество, пока недавние демократические литераторы, мечтавшие о падении оков царизма во имя свободы, выбирали путь конформизма, подстраиваясь под диктатуру пролетариата. Он открыто признавал, что убежденный монархист и Православие сформировало его мировоззрение. Для большевиков и их холуев он, безусловно, был чужеродной фигурой и подлежал уничтожению. Характер Гумилева, уверенно принявшего смерть, и его понимание положения, в котором он оказался, показывает знаменитый ответ, когда каратели вызвали из строя «поэта Гумилева»: «Здесь нет поэта Гумилева – здесь офицер Гумилев». Даже чекисты отмечали его силу духа: «шикарно умер», с улыбкой докурив папиросу. Ему вменялось участие в подпольной контрреволюционной организации, за что и был расстрелян.
В 90-е годы все обвиненные по этому делу будут реабилитированы посмертно.
Широко известно его пророческое стихотворение «Рабочий» про невысокого старого человека, который занят отливанием пули, которая и разлучила автора с землей. При желании пророческим можно назвать и «Заразу». Уже в наше время, когда новая реальность формируется инструментами, связанными с эпидемией ковида, оно приобретает новую актуальность, когда перечитываешь строки:
Аисты – воздушные маги.
Им многое тайное понятно:
Почему у одного бродяги
На щеках багровые пятна.
Аисты кричат над домами,
Но никто не слышит их рассказа,
Что вместе с духами и шелками
Пробирается в город зараза.
Пусть это стихотворение было написано до революции, но разрушительное зарево разительных перемен и катаклизмов уже проглядывалось на горизонте. Современники и поздние исследователи нередко рассуждали об инфантильности романтизма поэта или о том, что со своими конкистадорами и капитанами он убегал от неприятной обыденности, которую не принимал. Нет, это не было бегством от России в поисках контрастов и экзотики, ведь до последних дней жизни он говорил, что сущность его глубоко русская и он преисполнен любовью ко всему русскому.
Филипп ЛЕБЕДЬ
