Книга рассказов о любви сербского воина и русской писательницы написана в жанре современной прозы и охватывает период с 1993 года до наших дней. Главный девиз книги заключён в словах Николая Сербского: «Мы живем лишь настолько, насколько говорим правду».
В 1993 году из-под бомбежек Белграда в Россию привезли раненого на Балканской войне бойца, с пулями, застрявшими над сердцем. Он воевал в 1991-1993 гг в Боснии за сербские земли и происходил из славного сербского рода... Ему грозила ампутация ноги, но Уральские доктора и любовь русской женщины совершили чудо ...
«Кто такие сербы, что связывает их с русским народом, почему сербы и русские считают себя братьями навек, что общего в судьбе князя Лазаря и русского Царя Николая ll, зачем воевали сербы и что такое любовь» - эти рассуждения наполняют все рассказы книги и дают на них ответы с точки зрения христианской морали.
Книга получила золотую медаль в Крыму на фестивале «Чеховская осень» в 2019 году в номинации «общественное признание».
Часть II. О войне
Из разговора двух ратников...
За столом неспешно идет разговор двух бывалых ратников, один — с чеченской, другой — с последней балканской войны. О том, как с поля боя выносили трупы убитых солдат ценой собственной жизни, они говорят с особой горечью. Бывало и такое на их веку, что за двух убитых теряли троих живых и запивали гибель всех пятерых сорокапятиградусной «горькой» из полевой спиртовой фляжки.
Счастливы были те матери, которые сами хоронили своих сыновей, даже если их привозили без головы и узнать родное дитя можно было только по носкам, которые несчастная мать вязала когда-то для любимого сына.
А сколько было случаев, когда привозили гроб с убитым солдатом к вырытой уже могиле и мать, открыв крышку гроба, чтобы дать сыну последнее целование, издавала крики неподдельного ужаса, потому что в гробу лежал совершенно чужой ей человек.
Такие страшные гробы с перепутанными адресатами не раз сопровождал и Ратко. Не зря он часто говорил о том, что стариком стал чувствовать себя уже в тридцать с небольшим своих лет. Да, он действительно многое видел. Видел и то, как изверги играли в футбол, забивая друг другу голы головами сербских несмышленых ребят. Восемь мячей — восемь окровавленных голов — восемь мальчишеских жизней. И это действительно страшно. И понятно, почему молодые солдаты, видевшие эти нечеловеческие зверства, возвращались с войны седыми стариками с изуродованным сознанием и, придя без единого ранения домой, умирали в полном расцвете своих молодых сил. Умирали потому, что человеческое сознание не укладывает в голове то сатанинское зверство, с каким воевали враги сербского народа против православной Сербии.
НАТО — коршун планеты земля, клюющий всех до смертельной раны; гриф, питающийся не мясом, а костями. Операция по бомбежке мирных сербских городов называлась иезуитски «Милосердный ангел». Земли и реки Сербии безжалостно заражали, используя снаряды, содержащие высокотоксичный обедненный уран.
Количество людей, больных раком, после таких бомбежек и обстрелов увеличилось в Сербии на 427 процентов. Эти цифры озвучил один бесстрашный итальянский миротворец в документальном фильме «Страшный суд», его показали 19 апреля 2014 года по телеканалу «Россия 24», накануне Пасхи.
Несомненно, что история современной Сербии — это предупреждение всем нам и еще один кровавый шаг наших врагов на пути к России.
Сдаюсь, продаюсь... «Голая лошадь» в Купресе
1992 год, апрель-май.
В сербскую деревню под Купресом их боевая группа вошла одна из первых. Задача стояла одна — подготовить плацдарм для дальнейшего продвижения войск.
Ратко всегда был в первом боевом эшелоне и за время военных действий, развернувшихся на территории Боснии, послужил во многих бригадах. Командиры атакующих линий перед взятием новых рубежей запрашивали под свое командование именно его отряд, как самый опытный и дерзкий. Такие отряды (или бригады) называли «наступательный кулак».
В задачи «наступательного кулака» входили глубинные рейды и засады в тылу противника. В такие разведотряды собирают самые боеспособные единицы. Боевая и разведывательная деятельность в тылу противника входила и в задачи его отряда.
Его группа была нарасхват. Их назначали приказами в самые опасные районы наступлений.
Они шли впереди основных войск — в самых опасных, самых труднодоступных, самых активных точках — на пуле, на гранате, на огне...
Он был и разведчиком, и связным, и водителем тяжелой техники, и артиллеристом, и снайпером, и... Рэмбо, — поднимал в атаку и на траншеи своих братьев-солдат. Сам бесстрашно бросался навстречу смерти и других вел за собой. Помню, как один серьезный человек, военный, подсказал мне, что нельзя считать Рэмбо героем, потому что бросаться на пули глупо и пользы в успехе военной операции это не приносит.
«Ненужные жертвы», — сказал он.
Но Ратко ответил мне на эти недоумения по-своему.
— Были ситуации, — сказал он, — которые анализу и выдержке не подчинялись. Некогда было думать, сметут тебя или нет, когда в ближнем бою ты валился в чужой окоп и не знал, кто там ждет тебя. Все говорят на быстром сербском языке — и православные сербы, и хорваты, и боснийцы-мусульмане; все кричат, громко и испуганно: «Стой. Стрелять буду!» или: «Не стреляй. Я свой», или: «Не стреляй. Сдаюсь!».
В начале войны все противники воевали одним и тем же оружием, бывшим на вооружении Югословенской Армии, одеты были в одинаковую военную форму. Они все были просто югославы. Завод оружия для оснащения армии Югославии находился в Хорватии. Склады с военной техникой и снарядами были расположены по всей территории Боснии, «Калашников» — на вооружении у каждой стороны. Уже позднее, разделившись на враждующие стороны, солдаты стали нашивать отличительные знаки или перевязывать петлицы одинакового цвета ленточками, чтобы знать, кто свой, а кто чужой.
В его команде воевали бойцы, с которыми он знаком был еще со школьной скамьи. Уходили на войну, как призывники и как добровольцы, — все из одной местности, из одной деревни или города. Так и держались вместе. Действительно, как кулак.
* * *
В начале войны, в 1992 году, сербы придвинули фронт к хорватским позициям. Стояла задача — подготовить наступательный плацдарм на город Купрес.
Под звуки приближающейся сербской канонады хорватское войско отступало вглубь своих позиций.
«Деревня, которую мы должны были занять, — вспоминал Ратко, — почти опустела. Ни жителей, ни солдат. За Купрес воевали и хорваты, и боснийцы-мусульмане, и каждый оставленный ими дом таил опасность. Шаг за шагом мы проверяли каждый двор, каждую постройку...
Отряд распался на несколько групп. Время поджимало. К утру плацдарм должен был быть подготовлен.
Дверь того дома я выбил ногой — не знал, что шел на вооруженного до зубов солдата. Ворвался я, как зверь, не думая об опасности. Глаза горят, голова на все стороны вращается, руки автомат сжимают до ломоты, на лбу черная повязка. Думал, нет уже никого в доме. “Сдавайся, кто есть...” — кричу на всякий случай. И вдруг слышу истошное: “Сдаюсь, продаюсь, пощадите!”. Увидев меня, перепуганный солдат бросил оружие и забился под кровать. Животный ужас охватил его нутро. А около кровати у него пулемет стоит и гранаты вокруг разбросаны. Но напугался он не моего оружия, а гнева и огня, пламенеющего в глазах. Просто я глазами его высверлил.
По законам войны я должен был убить его, в доме он был один. Кричал он истерически. Убить такого солдатика было для меня невозможным. Надо было, конечно, довести его до лагеря пленных и сдать. Но все во мне перемешалось — желание отомстить за забитых молотками детей и стариков и жалость перед его страхом и беспомощными криками “Пощадите!..”
Ужасающие картины “выжженной земли” уже не так пугали, как в первые недели войны, но злоба и вражда не утихали. Я сам кипел, и ненависть огненная пылала во мне. Сколько погибло моих товарищей из бригады. Я сам развозил их в гробах матерям. Не дай Бог никому переживать такое горе. А скольких смертельно раненых бойцов из моей бригады надо было вытянуть на себе с поля боя, чтобы не оставлять врагу. Вся одежда моя была пропитана кровью героев...
Один раз я пришел в свой дом после боя и вся одежда моя была в крови. Мать несколько часов руками отстирывала эти страшные пятна, но невыносимый запах человеческой крови стоял в доме три дня — и никакое время не может ее “смыть”.
Да, убивать всегда страшно. Но я не нападал. Я защищал. И в этом моя правда.
С каждым днем войны солдатских слез становилось все меньше и меньше, хотя сердце все равно сжималось от жалости, потому что было человеческим».
Он ненадолго замолчал.
«Этого хорватского бойца из Купреса я запомню надолго, — рассказ продолжался.
“Сдаюсь! Продаюсь!” — долго вопил солдатик.
Но не тронул я его.
На дворе была посевная. А коней у сербских крестьян почти всех хорваты истребили. Да и сеять-то некому было, вместе с лошадьми все их хозяева полегли — кто без головы, кто с ножом в спине, кто с пулей в сердце...
Нашел я в соседнем дворе конскую сбрую, одел ее на бойца — бывшего молодца, соху привязал. Но для интереса и чтобы злость усмирить заставил его всю одежду снять.
И “поскакал” он на поле.
А что? Кони ведь без штанов землю пашут.
Пропахал он так километров пять.
— Кричи по-лошадиному, — плетка уже на спине...
— И-и-и-го-го, — лошадино-человеческое ржанье разверзло воздух.
— Громче!
“Лучше, думаю, тебе в упряжке быть, чем в могиле оказаться”.
“Голая лошадь” с перепугу скачет как умеет.
— Ноги выше... Быстрее... Ржи громче...
“Лошадь” во всей конской сбруе наголj скачет дальше. Устала-замолчала.
— Ржи, ты же конь, — толпа собравшихся поглазеть на небывалое зрелище, не знает, смеяться им или плакать, но улюлюкает, хлопает, стреляет в воздух, подгоняет бедного “иноходца”.
— И-и-и-го-го...
— А теперь беги...
С “коня” сняли сбрую. Может, пригодится еще... И отпустили бедолагу в чем мама родила.
— Беги, моя пуля не догонит.
И отпустил чужака наудачу.
А город Купрес в 1995 году, после заключения соглашения в Дейтоне, все равно пришлось оставить и отдать...»
