Книга рассказов о любви сербского воина и русской писательницы написана в жанре современной прозы и охватывает период с 1993 года до наших дней. Главный девиз книги заключён в словах Николая Сербского: «Мы живем лишь настолько, насколько говорим правду».
В 1993 году из-под бомбежек Белграда в Россию привезли раненого на Балканской войне бойца, с пулями, застрявшими над сердцем. Он воевал в 1991-1993 гг в Боснии за сербские земли и происходил из славного сербского рода... Ему грозила ампутация ноги, но Уральские доктора и любовь русской женщины совершили чудо ...
«Кто такие сербы, что связывает их с русским народом, почему сербы и русские считают себя братьями навек, что общего в судьбе князя Лазаря и русского Царя Николая ll, зачем воевали сербы и что такое любовь» - эти рассуждения наполняют все рассказы книги и дают на них ответы с точки зрения христианской морали.
Книга получила золотую медаль в Крыму на фестивале «Чеховская осень» в 2019 году в номинации «общественное признание».
Часть I. О любви
В канун Рождества
Он пришел в канун Рождества.
С первым днем праздника родилась по-настоящему и наша любовь. Только что прилетев из Белграда, он явился в наш храм и, дождавшись меня у ворот церкви, тихо окликнул:
— Голýба...
И больше не вымолвил ни слова, только смотрел своими карими миндальными глазами прямо в сердце.
— Ратко! — Не знаю, удивилась ли я тогда или просто приняла все как само собой разумеющееся. — Я так рада тебе...
На следующий же день я получила сербский шоколадный ликер и чудные зимние розы.
Как же они были хороши!
Он ехал ко мне из своей Сербии ровно три года и восемь месяцев. Конечно, мы оба знали, интуитивно чувствовали, что будем вместе. Знали это еще восемь лет назад, когда только что познакомились в больничной палате, куда его, замученного бесконечной чередой операций на родине, привезли из-под бомбежек Белграда в наш город.
— Помогите ему. Это серб золотой пробы, — звонок из Московской Патриархии решил судьбу боевого офицера, принявшего на грудь, в полном смысле этого слова, шестнадцать вражеских пуль.
Автомат прошил всю его левую половину сверху донизу, породнив до конца жизни с шестью пулями, одна из которых застряла в нескольких сантиметрах над самым сердцем. Он перенес уже более двадцати операций, чуть не потеряв однажды свою жизнь, и перенесет в России еще более десяти.
Он ушел на войну за православные земли Боснии в составе национальной Югославской армии, когда ему было двадцать четыре года. На этой же страшной войне погиб и его восемнадцатилетний брат, но это особый рассказ... Тогда я даже не догадывалась, насколько близко история Сербии коснется моей жизни и какой поистине непредсказуемый крутой поворот ждет меня через десяток лет.
К этой теме я еще не раз вернусь, а пока в городском аэропорту носилки с сербским героем встречает наш курганский писатель Виктор Потанин. Именно ему позвонили из Москвы и высочайше попросили принять участие в судьбе раненого бойца. Ратко была необходима срочная операция в Илизаровском центре. Загнившие боевые раны не давали жить — инфекция костей левой ноги могла иметь трагические последствия. Если бы, волею судеб, он уехал тогда в Австралию, то остался бы, в лучшем случае, без ноги.
Обоюдное внутреннее чутье говорило нам, что мы встретились не случайно, однако наши судьбы соединились в церковном браке много позднее. Конечно, хрупкое, но настоящее чувство распознать необыкновенно трудно, и я не знала тогда, что через эту неожиданную встречу и наши магнитные свидания отважусь написать книгу о моей необъяснимой, трогательной любви к Сербии и ее солдату.
«А ты — моя. И это от Бога!»
Он несколько лет подряд приезжал в Россию лечить израненное тело. Приезжал, лечился, уезжал. Встречались, общались, расставались. Последний раз уехал почти на три года со словами: «Вернусь. Будем женить...»
Любил он кинуть монетку не на орел и решку, а на ребро. Вся жизнь его, можно сказать, балансировала на ребре, и я особо не ждала его, но и не забывала.
Конечно, он приехал. Так должно было быть.
Знал ли, что едет ко мне? Или только думал об этом?! Или кидался мыслями: будь, что будет! Сейчас никто из нас не признается, что каждый ведал свою судьбу заранее. Видимо, мы оба ждали своего часа. И все было в этом ожидании: искушения, страдания, страсти, ошибки, разочарования, несбывшиеся надежды и мечты, сравнения, анализ и выбор. Выбор своего — того именно, что предназначено для тебя Промыслом. Это был трудный, извилистый путь длиной почти в десятилетие. Но и на этих путаных дорогах он, иногда останавливаясь, пристально смотрел в мои смеющиеся глаза и говорил вдруг уверенно:
— А ты — моя. И это от Бога!
Я, улыбаясь, пряталась от его нежного взгляда и со смехом, а, может, с лукавинкой, отвечала:
— Я не люблю тебя...
Мне казалось тогда, что мы никогда не будем вместе, и я стойко и довольно долго держалась от него подальше — лишь бы не попасть в общую обойму разбитых им сердец. А таких неспокойных женских сердец, мечтающих о настоящей «заграничной» любви, в нашей оскудевшей моралью стране было достаточно.
Позднее он часто спрашивал меня, путая мою человеческую заботу о нем с женской увлеченностью:
— Любишь меня?
А я, вполне искренне, отвечала:
— Нет.
Думаю, что он не верил мне и считал меня своей очередной жертвой.
Я ухаживала за ним с самых первых дней его пребывания в гнойном отделении Илизаровского центра ортопедии и травматологии, когда он, больной и беспомощный, не знающий русского языка, оторванный от своей привычной среды обитания, сутками лежал на кровати, страдая от депрессии и тоски по родному дому.
Посещать больного воина было моим церковным послушанием: я должна была покупать ему по его желанию воду, фрукты, сигареты и, конечно, шампанское. Шампанское он заказывал по особенным поводам: для врачей, медсестричек, заведующих бинтами и капельницами, и... непредвиденных случаев. И об этих случаях знали только мы вдвоем.
Приходя в люкс-палату к моему подопечному, я включала диск француза Джо Дассена, а заморский гусар открывал бутылку шампанского, и курс реабилитации больного начинался...
«Чего сердце ищет, то и глаз», — говорит сербская мудрость. Без знания языка, нам, конечно, трудно было понимать друг друга, но французская музыка, полусладкое, игристое шампанское, приглушенный свет и живые искорки в глазах сблизили нас так неожиданно и таинственно, что уже через несколько дней он звонил мне каждый вечер и говорил одну и ту же фразу, повторяя, а вернее пропевая ее по нескольку раз:
— Лýблю тебя... Лýблю тебя... Лýблю тебя...
Я, как всегда, смеялась в телефонную трубку, принимая его первые русские слова за пустую шутку, и выстраивала внутри себя непробиваемую «бронь». Влюбляться мне никак не хотелось, к тому времени я уже настрадалась от несчастной любви к своему неверному мужу и была разведена...
«Не люблю я тебя, бедный серб, — неслось в моей голове. — Да и боюсь я новой боли». Но назавтра я снова покупала продукты и ехала в больницу — к своему молодому воздыхателю-иностранцу.
О своей жизни он рассказал мне в первые же месяцы нашего знакомства, как только, более или менее, освоил русский разговорный. Как же я была благодарна ему за это доверие.
«Лýблю тебя», — говорил он с волнением, не выпуская из рук сигарет, которые курил одну за другой.
Он очень хотел, чтобы я поверила ему, когда он, глядя в мои глаза, говорил с сильным акцентом:
— Я хочу женить на тебе...
Я уже знала, что он одинок. Жизнь освободила его от семейных уз, когда он, истерзанный войной, годами лежал в военных госпиталях, «зализывая» свои боевые раны. Тогда ему только-только стукнул «тридцатник» — почти столько же, сколько больничных операций выпало на его горькую солдатскую долю. Многие молодые бойцы потеряли в те годы свои семьи, а когда им задавали вопросы, кто в этом виноват, они отвечали уклончиво: «Все сделала война». И больше уже никто не смел копаться в их трагических судьбах.
