Между гибелью и спасением

Источник: Православие и современность

В Радищевском музее Саратова хранится знаменитый портрет дочери художника Ильи Репина Нади — «Девочка в розовом», а не так давно в нашем городе состоялась выставка «Илья Репин. 50 шедевров мастера», благодаря которой саратовцы смогли увидеть и другие его полотна. Классическое искусство несет в себе множество христианских смыслов, и очень интересно их распознавать. Преподаватель, кандидат филологических наук Ольга Шишкина исследовала одну из картин художника с точки зрения отношений человека и Бога.

Предельно заряженным, максимально обостренным последним мгновениям на пороге вечности посвящены многие произведения искусства. Среди них особенного внимания заслуживает сумрачная, тяжелая, необычайно емкая и трагичная картина И.Е. Репина «Отказ от исповеди» (другое название — «Перед исповедью»).

Смотришь на нее, и вспоминаются две истории.

Одну рассказывал известный современный проповедник. Однажды его духовник пошел причащать умирающего. Тот когда-то был священником, но сложил с себя сан. И вот, пастырь приходит, исповедует больного, затем, всё подготовив, ставит на стол у постели Чашу с Дарами. И больной, ощутив аромат святыни, всем телом тянется к Чаше и восклицает: «Боже, Боже, чего я себя лишил!».

В этом голосе — покаяние и молитва, саднящая боль от потери и брезжащее — ведь Бог уже с ним! — счастье обретения.

И вторая история. Мать Марины Цветаевой умирала от туберкулеза. Ей предложили причаститься. Возле спальни ждал священник. Задумалась. Поколебалась. И отказалась. От великого Дара, о котором для каждого из нас горячо молится Церковь,— отказалась.

Причаститься в последний час. Исповедать Сына Божия и принять Святые Дары как залог вечной жизни — на пороге этой жизни. Унести Христа с собой. Самого Бога обнять в последнем — «навечном» — объятии…

У святителя Феофана Затворника есть чудесная история о простом, малограмотном старичке, который не боялся ада. А чего, говорит, мне его бояться? Я Бога ухвачу и в ад с собой возьму, а с Ним и в аду рай.

И вновь Репин, «Отказ от исповеди». У полотна сложная история, два названия. Изначально художник назвал картину «Перед исповедью», закладывая в эти слова так называемый открытый финал.Мы так и не узнаём, какой выбор сделает герой. Есть у живописного произведения и литературный источник — стихотворение Н.М. Минского (Виленкина) «Последняя исповедь», где главный герой, отказавшись от покаяния, тем не менее воздаёт должное личной доброте священника (кстати, его автор через несколько лет из убежденного народника превратится в организатора религиозно-философского собрания).

Сложным было отношение и Репина к Церкви. Вырос художник в глубоко верующей семье. Однажды, услышав, как мать читает житие святого Марка, мальчик «задумал сделаться святым и стал молиться Богу. За сарайчиком, где начинался наш огород, высокий тын отделял двор от улицы — уютное место, никто не видит. И здесь я подолгу молился, глядя на небо…» — таковы его детские воспоминания. Но позже художник не избежал увлечения антицерковными настроениями, царившими в те времена, что отразилось и в его творчестве. Например, картину «Крестный ход в Курской губернии» современники называли несправедливой, карикатурной и просто несоответствующей действительности. Но при этом в творческой копилке художника было множество полотен, посвященных Христу. А за полотно «Воскрешение дочери Иаира» Репин получил золотую медаль Академии художеств.

Но вернемся к картине «Перед исповедью».

На первый взгляд, позицию художника определить не так уж сложно: он на стороне человека, отказывающегося от таинства. Да, на лице узника написано смятение, но на него падает свет, поза его полна вызова. Он кутается в пальто, его бьет дрожь, но все-таки в его облике проступает решимость. И кажется, что Репин желает подчеркнуть именно это. Но если присмотреться повнимательнее, можно вдруг заметить: в темноте камеры сияет крест.

Шагнем немного в сторону. Известно, что искусство таинственно. Порой поэт, музыкант, художник интуитивно постигают такие вещи, которые на уровне рассудка ими не осмысляются. Отчасти в этом и заключается гениальность — в способности к прозрению.

Вряд ли Тургенев, например, осмыслял проблему отцов и детей на религиозном уровне. Скорее, он сводил ее к социально-психологическому явлению. Нигилисты, социальная принадлежность, пропасть поколений… Но тогда отчего пронизана им, этим религиозным смыслом, сцена между умирающим Евгением Базаровым и его отцом?.. Отец умоляет сына исповедоваться и приобщиться. Сын — отказывается от исповеди наотрез. Евгений боится («спешить еще ни к чему», «не мешай мне»). Он даже согласен на «глухую» исповедь — потом. Когда утратит сознание, но только не сейчас.

Что это? Страх перед смертью? Нет — ведь только что Евгений сурово упрекал отца в нежелании принять обреченность сына. Это страх другой. Страх гадаринцев? И, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их (Мф. 8, 34). Возможно… Этот же страх, кстати, появится и в сцене соборования умирающего Базарова: «содрогание ужаса мгновенно отразилось на помертвелом лице». Страх вдруг ощутить Того, Кого так уверенно отрицал при жизни. Страх неготовым войти в вечность, в Божественное присутствие.

И еще штрих. Посреди беседы с отцом Евгений говорит: «А теперь я опять к моим собакам». Собаки… Разумеется, это всего лишь бред. Но если вспомнить, что именно собаку — черного пуделя — выбрал Гете для изображения Мефистофеля, эта фраза Базарова приобретает зловещий оттенок. Сознавал ли его Тургенев?

Известный литературный критик, доктор филологических наук М.М. Дунаев отмечает, что в романе «Анна Каренина» Л.Н. Толстой прослеживает движение греховного стремления в душе Анны, и психологический анализ внутреннего состояния героини поразительно совпадает со святоотеческим учением о развитии греха в человеке: прилог — сочетание — внимание — услаждение — пожелание — прегрешение. Сознавал ли это Толстой? Скорее всего, нет — и это проявление его блестящей творческой интуиции.

Эта же интуиция присуща и Репину. К примеру, картина «17 октября 1905 года» существует в двух вариантах. Одна из ее версий — «Манифестация» — ярчайший пример интуитивного озарения художника. Всмотритесь: над Россией реют страшные черные фигуры. Справа подступает к буйно веселящейся толпе мрачная бездна. Слева — зарево багрового пламени. Инфернальные образы...

Но вернемся к полотну «Перед исповедью» / «Отказ от исповеди». Итак, на картине два световых центра: сияет крест и освещено лицо узника. Священник остается в полутени, лишь крест отбрасывает на него свет. Получается, что с точки зрения композиции в центре картины не диалог, пусть и молчаливый, священника и арестанта, а некая другая встреча. Диалог — напряженнейший, молчаливый диалог — идет не между человеком и человеком, а между человеком и Богом.

И еще очень важная деталь: крест и лицо арестанта находятся на одной линии, священник же — в стороне, сбоку. Всё правильно. Репин осмысляет природу таинства — и осмысляет ее верно. В таинстве действует Бог, а священник лишь совершитель, свидетель, и именно этот момент так ярко воплощается в картине.

Если осознать всё это, смягчается первое тяжелое впечатление от полотна, начинает теплиться надежда. Может, исповедь все-таки состоится?..

Внимательный зритель может засомневаться: уж слишком явное ожесточение читается в позе арестанта. Но вспоминается Пушкин, поэма «Пир во время чумы», строчка из которой — «И бездны мрачной на краю» — так подходит к «Отказу от исповеди». Вспоминается просьба Вальсингама «Отец мой, ради Бога, оставь меня». Тоже отвержение и тоже адресованное посреднику — священнику. Заметим, Вальсингам просит оставить его, но ради Бога. А когда священник со смиренным «Спаси тебя Господь. Прости, мой сын» уходит, Вальсингам остается «погруженным в глубокую задумчивость». Пушкин, как всегда, немногословен. Задумчивость героя — не знак ли того, что сдвинулось что-то в его душе? Быть может, просьба «ради Бога» была пусть и неосознанной, но молитвой?

Помните, у Достоевского в «Братьях Карамазовых»: «Здесь Бог с дьяволом борются, а поле битвы — сердца людей»? Вот поэтому так напряжена, так трагична картина Репина. Это — последняя битва. Последние минуты перед выбором. Что он, этот человек, унесет с собой? Что запечатлеется в его душе навечно? Здесь именно такое мгновение «бездны мрачной на краю». Между гибелью и спасением, отвержением и прощением, бездной небытия — и Богом.

[Ольга Шишкина]