На 16-й «Амурской осени» ретроспектива Виталия Мельникова, автора таких знаменитых картин, как «Старший сын», «Начальник Чукотки», «Царская охота», «Бедный, бедный Павел», «Агитбригада "Бей врага!"», «Поклонница», к тому же уроженца этих мест, вне всяких сомнений, взяла приз зрительских симпатий. После ВГИКа режиссер работал на «Леннаучфильме», с 1964 года - на «Ленфильме». В этом году ему исполнилось 90, и мы попросили мастера вспомнить о самых значительных событиях в его жизни.
- Виталий Вячеславович, вы уроженец Амурской области, которой в этом году исполняется 160 лет, помните ли что-то из раннего детства?
- Родился я в селе Мазанове на реке Зее, но поскольку отец мой был лесничим, наше семейство постоянно переезжало из одной глухомани в другую, и я совсем в малом возрасте оказался в Покровке, там, где сливаются Шилка и Аргунь. Вот эти места, на границе с Китаем, я хорошо помню и даже могу рассказать, как в пять лет чуть не утонул не то в Шилке, не то в Аргуни. Льдины уже неслись по реке, но одна, очень толстая и ноздреватая, лежала почти на берегу, и я взобрался на нее. Подпрыгнул и... погрузился по горло в рассыпающуюся груду ледяных иголок, и вдруг вся эта каша тронулась и поползла вниз, к реке. Барахтаясь, я оцепенел от холода и уже поддался потоку. И если бы не толстый кол, на который я наткнулся, к нему привязывали лодки, легко представить, чем бы все закончилось...
Из Покровки через год мы переехали в Благовещенск, в большой город, где были настоящие автомобили и двух-, трехэтажные дома. Родители воспитывали меня поочередно. Мама-учительница просвещала по части географии, а отец нажимал на политграмоту. Я уже тогда знал, что «граница у нас на замке», и, помимо японского и китайского консульств, в Благовещенске есть консульство государства Маньчжоу-го - кусок Китая, захваченный японцами. Однажды я заглянул через щелочку во двор японского консульства и увидел маленьких тоненьких японок, которые перекидывали через сетку мячик. Мы жили на Октябрьской улице в маленьком домике, и за воротами его кипела интересная жизнь. Проходили русские хозяйки с корзинами, на прямых длинных коромыслах несли всякую зелень китайцы, пролетали пролетки консулов или черный «фордик» НКВД. Вечером за нашим домом пели, именно пели - на болоте лягушки. На улице Ленина было два кинотеатра, и мы часто ходили в кино, в Благовещенске было голодно, а в «Мираже» продавались «коммерческие» пирожные без карточек!.. А дома у нас был «фотокор» на треноге, и, благодаря автоспуску, однажды мы сфотографировались втроем. Мне очень дорога эта фотография.
Свою «малую родину» - село Мазаново я увидел 70 лет спустя, благодаря «Амурской осени», пригласившей меня в 2003 году с «Бедным, бедным Павлом». Центр Благовещенска я не узнал, так он перестроен. А вот в частном секторе нашел и улицу Октябрьскую, и школу №4, и наш дом. Женщина, живущая в нем, вынесла «Домовую книгу», и я нашел в ней имена своих родителей. А в селе Мазаново мне показали дом, в котором я родился. И, удивительное дело, по говору, по каким-то неуловимым признакам я словно бы узнавал людей, среди которых вырос. Это, наверное, и есть родина, не какое-то конкретное место, а, скорее, самочувствие - мне здесь хорошо и комфортно, а почему - не знаю.
- Ваш отец был репрессирован, как это случилось?
- Самым обычным образом. Вначале до моего слуха долетали перешептывания родителей о том, что в каком-то «Амурзейлестресте» многих «взяли» неизвестно за что, мать ахала, а отец говорил, что это «очередной перегиб» и «недоразумение». А потом также «взяли» отца. Помню, я прибежал домой, а в нашей комнате орудовали двое в военных фуражках с малиновыми околышами. Они перетряхивали нашу одежду, читали отцовские письма и бумаги, бросали на пол книги. Соседи - понятые - дрожащими руками что-то подписывали. Отца увели, и я больше никогда его не видел.
Мать всю жизнь ждала его. Писала в десятки инстанций, и, в первую очередь, «дорогому Иосифу Виссарионовичу» с просьбой разобраться в «ужасном недоразумении», но все было тщетно. Официальный ответ из омского архива мы получили только в начале 80-х. В нем сообщалось, что Мельников Вячеслав Владимирович приговорен за контрреволюционную деятельность к высшей мере наказания. Прилагалась и медицинская справка, мол, Мельников В.В. умер по причине... расстрела. В конверте была еще одна бумажка. Нас извещали, что амурская прокуратура повторно рассмотрела дело гр. Мельникова В.В., оправдала его за отсутствием состава преступления, и потому он посмертно реабилитирован. Таким образом, мы с советской властью оказались в полном бумажном расчете.
От отца нам пришла только одна весточка - через сокамерника, военного летчика, которого выпустили, он передал, чтобы мы уезжали к деду в Омск, дабы не быть разлученными. Деда Данилу, тридцать лет назад воевавшего в Манчжурии, вскорости тоже арестовали «за сотрудничество с адмиралом Колчаком», припаяв десять лет «без права переписки». Мы тогда еще не знали, что на языке «малиновых» это означает расстрел. Нам оставалось ехать куда глаза глядят, и мы поехали в сторону Остяко-Вогульска (будущий Ханты-Мансийск. - Ред.), где жила двоюродная сестра матери. Определили нас в глухую деревеньку Цынгалинские Юрты. Там я учился в школе. Летом мы направились с матерью на пароходе в Москву,