"Через
двое суток, в полночь 15 февраля, согласно минским договорённостям, в
Новороссии должно закончиться кровопролитие, горьким символом которого
для многих служит это фото из Славянска. Журналистам удалось найти
изображенного на снимке мужчину, несущего на руках убитую девочку и
побеседовать с ним. По профессии врач Михаил Коваленко сейчас живёт в
России, но мы не называем регион, потому что бандеровцы ищут
героя-хирурга.
-
Михаил Георгиевич, вот известная фотография. В украинских СМИ говорили,
что на ней отец дочери убегает от сепаратистов, и что эта девочка убита
карателями. На фотографии вы?
- Да, это я. Откуда взялась
фотография, я не знаю. А мины, которые убили эту девочку, прилетели с
Карачуна. Там стояла украинская батарея, которая регулярно обстреливала
город. Именно оттуда и стреляли.
- Что за события запечатлены на этой фотографии.
-
Это произошло на Троицу. Мы только вернулись с женой из церкви. В это
время городской водопровод уже не функционировал. В частном секторы были
скважины и туда все соседи ходили за водой. Ополченцы притащили туда
генератор (электричества к тому времени тоже не было). Раздалось два
взрыва. Стреляли по месту, где люди брали воду. Из-за угла выбежал
ополченец, несущий на руках ребенка. Кто-то крикнул: «Вон доктор!» Боец
отдал девочку мне. От моего дома до больницы - 500 метров. Побежал туда.
Положив её на операционный стол, понял, что ребёнок мёртв. У девочки
были повреждения тазобедренного сустава, брюшной полости, головы. Потом,
когда смотрел на эту фотографию, понял, что ребенок был уже мёртв.
Тогда, в горячке я этого не увидел.
- Кто стрелял?
- Над
городом господствует высота «Карачун». Единственная в наших краях гора.
Там стояла украинская батарея, которая постоянно обстреливала город.
Именно оттуда и стреляли. Да и по следам чётко видно, откуда прилетели
снаряды. В Славянске ополченцы никогда по городу не стреляли, за это я
могу поручиться.
- Многие украинцы, ратующие за АТО, верят, что ополченцы сами по себе стреляют.
-
Человека можно убедить во многом. Мне самому приходилось неизлечимо
больных убеждать в том, что они станут здоровыми. Они верили.
- Выздоравливали?
- Нет. Они умирали. Но верили.
- Михаил Георгиевич, какие у вас впечатления, воспоминания остались от начала войны?
-
До той Троицы у меня ещё было ощущение, что обойдётся. По окраинам
постреливали, но жертв было не очень много. Ужас начался 2 мая. Именно 2
мая колонна военных, которая занимала Карачун, расстреляла село
Семёновку - небольшое, по донецким меркам, поселение, дворов примерно в
двести.
Местные жители перекрыли дорогу, чтобы колонна не прошла на
Карачун. Местные договорились с командиром подразделения, что бойцы
выстрелят боезапас в воздух, а потом отчитаются перед начальством:
расстреляли всё, пришлось вернуться. И регулярное подразделение ВСУ
сделало несколько залпов в воздух, а потом просто начало стрелять по
людям. На этот день как раз выдалось мое дежурство в больнице.
Это была первая настоящая бойня.
К
нам привезли 16 человек с огнестрельными ранениями. Такой характер
увечий, тем более в таком количестве, был тогда для нас, врачей, в
диковинку. Трое получили пули в брюшную полость. Один - в грудную
клетку. Его мы потеряли. Остальные были ранены в ноги. В тот день мы
потеряли четверых. Остальные - выжили. После этой бойни часть жителей
убежала в город. Часть - осталась. Возник определённый баланс между
ополчением и украинскими войсками. Ополчение заняло позицию под горой.
ВСУ засели на горе.
На Славянск на начальном этапе было 4 атаки. Было
много пострадавших среди мирного населения. Были и раненые ополченцы.
Привозили к нам и нацгвардейцев. Мы оказывали им помощь. Очень много
было артиллерийских обстрелов жилых кварталов. Разбомбили и мой дом.
Очень
страшно, когда слышишь звуки взрывов, когда оперируешь раненых, а у
больницы взрывы такие, что здание вздрагивает. Военные как-то к этому
готовятся. Они знают, как спрятаться, как себя вести вообще. Мы этого не
знаем. В тридцати метрах от больницы у меня погибла старшая
операционная сестра. Один дом разбомбили с самолёта. Я сейчас поселился
недалеко от аэропорта. И только спустя полгода перестал дергаться, когда
слышу звук самолёта.
- Загружённость работой была большая?
-
Некоторое время я вообще не выходил из больницы. Постоянно нужны были
хирурги, потому что непрерывным потоком шли пострадавшие. Мы не делили
людей на тех и этих. Мы оперировали всех. Бывало, что на одной койке
лежит ополченец, на соседней - нацгвардеец.
- Михаил Георгиевич, как пришло решение уезжать в Россию?
-
17 июня, когда ушли ополченцы, я тоже уехал. Через три или четыре дня.
Сначала в Харьков, потом в Россию. Мы узнали об уходе ополчения ровно в
тот день, когда они уходили. Зашли ополченцы и сказали: «Доктора, мы
уходим из города прямо сейчас. Кто хочет, может прямо сейчас уйти с
нами. Садитесь в машины».
Мы все истории болезни сожгли. В
ополчении в Славянске были почти все местные жители. Славянск город по
донецким меркам небольшой - 120 тысяч. Представляете, что было бы с их
семьями, если бы узнали об их огнестрельных ранениях ВСУ? После того,
как ополчение ушло, в городе было тихо всю ночь. Какая-то абсолютная,
звонкая тишина. Ни людей, ни украинских солдат. Где-то, часам к
двенадцати, первые украинские военные появились в городе. Народ,
естественно, попрятался. Я в это время сидел в больнице и наблюдал, как
два бэтээра проехали, потом вернулись. На ночь ушли. На следующий день
они опять днем появились, на ночь убежали. Только на третий-четвёртый
день они начали в городе оставаться. Они такое каре из бэтээров
выстраивали и внутри ночевали.
- Почему вы решили уехать?
-
Это личное. Лично в меня стреляли. Из пушек, из стрелкового оружия.
Пожалуй, можно сформулировать так: украинское правительство сделало всё,
чтобы убить лично меня. Они меня не убили потому, что я ловкий. Не
потому, что они плохо старались - они хорошо старались - а потому, что
мне повезло, я смог этого избежать. И жить в стране, где правительство
лично в меня стреляло, я просто не могу.
- Они считали, что находятся на враждебной территории? Они боялись?
-
Да. Они до сих пор боятся. Друг рассказывал. После 18-19 часов в городе
никого нет. На улицы никто не выходит. Они патрулируют город. Друг
припозднился, но шёл домой до начала комендантского часа. И тут, метров в
десяти от него, по асфальту очередь из автомата. Без всякого
предупреждения. Он отскочил в сторону: «Что вы делаете?». А они: «Сверни
и обойди». Т.е. когда к ним гражданский идёт навстречу, они боятся.
- Что вы слышали о бессудных расправах в Славянске?
-
Пропадали люди. Один из моих друзей пропал. Он не был в ополчении.
Просто мелкий предприниматель. Большинство мелких предпринимателей
финансировали ополчение. И в августе месяце звонила его жена, вся в
слезах, рассказывала, что мужа третий день, как нет и нельзя найти. Так
что только среди моих знакомых два таких факта есть.
- Михаил Георгиевич, это Стрелков всех взбаламутил, или все-таки, народ сам поднялся?
-
Стрелков появился в городе уже готовом к восстанию. Поэтому и
«стрелковцы» почти все местные. Это было настоящее народное восстание.
Поначалу люди вообще были с обрезами, охотничьими ружьями, несколько ещё
немецких «шмайсеров», ППШ.... Почему люди взялись за оружие? Были
массовые митинги. И после массовых митингов начали исчезать люди. Плюс
все видели кадры из Корсунь-Шевченкова. Как жгли автобусы, избивали и
убивали людей. Я до последнего к этому майдану относился скептически, с
юмором, как и к прошлому, который был в 2004 году. Пока не началась
настоящая бойня. Внезапно, как чёрт из коробочки выскочили «Правый
сектор», «Тризуб» и т.д. Мы раньше о таких организациях и не слышали.
Вот тогда я действительно испугался. Первый раз.
- Причина сопротивления, наверное, не в том, что вас заставляли слушать новости на украинском языке?
-
Мы много лет слышали из Киева, что на Донбассе не люди, а «донбасяне»,
что с этими «донбасянами» разговаривать можно только языком силы, что
Львов - культурная столица. При том, что у них, извините, есть театр,
построенный австрийцами и нет труппы. А Донецкий академический театр
поставил «Летучего голландца» и во всем мире эта постановка произвела
фурор. Только это нигде в украинской прессе не отражалось. Это при том,
что вся Европа была восторге от этого «Летучего голландца». Всё это тоже
сыграло свою роль. Мы поняли, что с нами не будут считаться. Как они
сказали: «К власти на Украине пришло правительство победителей». Не всей
Украины, а победителей.
Всё, что я наблюдал на Украине,
полностью описано у Фейхтвангера, у Ремарка. Я себя ощущал то одним, то
другим персонажем этих романов. Только, например, в «Чёрном обелиске»,
герои живут в ситуации, когда хунта уже проиграла.
- Вы, можно
сказать, лицом к лицу общались с нацистами, хоть и раненными. Может
быть, после того, как они видели результаты своего «захиста
батькивщины», узнавали про убитых детей, мирных жителей, когда рядом не
было украинских телеканалов, может быть, мнение их менялось?
- Не
помню, чтобы менялось. А вы знаете, мне кажется, дело не в телевизоре.
Думаю, это какие-то психотропные препараты. Те нацгвардейцы, кого я
видел, производили впечатление людей, находящихся под воздействием
каких-то других препаратов. Возможно, фенаминовой группы. Это, видимо,
была какая-то боевая фармакология. Она вызывала снижение уровня страха,
болевого порога, повышение мышечного тонуса, быстроты реакции.
Довелось
оперировать одного из бойцов нацгвардии, у которого было смертельное
ранение. Он вел себя крайне неадекватно. Был в состоянии возбуждения.
Агрессивен. Совершенно не чувствовал боли. Поднимался, садился.
Выражение лица - не передать. Остекленевшие глаза, абсолютно
некритическое восприятие окружающего... Может быть, это субъективно, может
быть, я ошибаюсь.
Думаю, что жестокость возникает в процессе.
Кто-то этому поддаётся, кто-то нет. Возьмём ту же Хатынь. Как
выясняется, это делали украинцы. В СССР эту тему замяли. Но теперь
известно, что Хатынь - украинское «достижение». Так и здесь. Это те же
люди, с тем же поведением.
- Почему так мало людей на начальном этапе пошло в ополчение?
-
Так не набирали. У меня приятель пришёл на сборный пункт. С военным
билетом, кадровый офицер. У него спросили: «Дети есть?». Он сказал что
двое. Не взяли. Брали холостых, молодых и отслуживших.
- Вы
слышали о том, что больницы, на территориях, которые оккупированы
хунтой, полны изнасилованных женщин и, даже, несовершеннолетних девочек?
- Я слышал об этом. Но сам такого не видел. А верю потому, что видел этих нацгвардейцев.
- Михаил Георгиевич, можно ли говорить о том, что украинское правительство устраивает геноцид населения Донбасса?
-
Как вы оцените: мирный город, в котором находится ополчение из жителей
города, правительство просто бомбит? Вместо того, чтобы разговаривать с
жителями, прислать парламентёра? Почему этого не было сделано? Почему
после этого начались артобстрелы города?
А фосфорные бомбы? Я видел эти ожоги. Нам шестерых привозили с такими ожогами. Я всё это видел и готов под присягой подтвердить.
Так
Порошенко прислал хоть каких-то переговорщиков? Хотя бы спросить: «А вы
что хотите?». Народ просто хотел чувствовать себя народом. С нами никто
не стал говорить. И началась война.
- Хотели бы вы, чтобы те же
артобстрелы, та же война началась в Центральной и Западной Украине. Чтоб
они почувствовали то же, что ваши земляки? Чтоб они поняли, что убивать
мирных жителей - плохо?
- Ни в коем случае! То, что происходит
сейчас на Украине - это и есть фашизм. Поймите правильно. Донбасс -
место, где людей не делили по национальному признаку. Где русский,
украинец, татарин, армянин, еврей и узбек пьют коньяк за одним столом.
Закусываем и рассуждаем о религии. Картина изумительная.
- А как происходит переход к мирной жизни?
-
С переездом помогли друзья в России. А когда мы сюда приехали,
выяснилось, что в одной из больниц города нужен и хирург и терапевт. И
нас с женой взяли. Потихоньку входим в мирную колею. Лично я только пару
недель, как перестал вздрагивать по ночам, дергаться от звуков
свадебных фейерверков. Хочется всем пожелать мира и спокойной жизни."
