Концепция справедливой войны базируется на этико-религиозном оправдании применения силы. В русской духовной традиции такое осмысление изначально идёт не по пути формально-юридического нормотворчества, а по модели абсолютного приоритета Правды над силой. Эта мысль выражена в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона Киевского. В этом трактате XI века жестко разграничивается ветхозаветный «Закон» как внешнее, принудительное, формальное правило и новозаветная «Благодать» как внутренний закон истины, свободы и духа. Применительно к вопросам защиты государства и веры это означало, что любое военное действие на Руси легитимизируется не формальным правом сильного, а соответствием высшей божественной справедливости. Позднее эта идея отлилась в чеканную формулу, приписываемую князю Александру Невскому: «Не в силе Бог, а в правде». Данный постулат на столетия определил русскую онтологию конфликта: победа и правомерность борьбы обусловлены не численным или технологическим превосходством, а метафизической правотой защищаемой стороны. Война в таком понимании перестает быть просто ремеслом или средством экспансии; она приобретает сакральный статус защиты базовых жизненных и духовных устоев, превращаясь в войну народную и священную обязанность гражданина.
В западноевропейской традиции, напротив, преобладал рационально-правовой подход к систематизации войны, заложенный античными мыслителями и развитый средневековой схоластикой. Цицерон в трактате «О государстве» утверждал, что справедливой является лишь та война, которая ведется ради мщения за нанесенную обиду или для изгнания врагов, и строго после официального объявления её. На Руси этот правовой ультиматум исторически рифмовался с лаконичным летописным предупреждением князя Святослава: «Иду на вы». В эпоху Средневековья Блаженный Августин интегрировал античные идеи в христианскую догматику, указав, что война может быть справедливой, если она направлена на восстановление нарушенного мира и наказание зла, а ведущие ее не руководствуются жаждой мести или жестокостью. Окончательную классическую форму этому учению придал Фома Аквинский в «Сумме теологии», выделив три строгих критерия справедливой войны (jus ad bellum): санкция законной государственной власти (auctoritas principis), справедливая причина (causa justa), то есть явная вина противостоящей стороны, и благое намерение (intentio recta), заключающееся в стремлении к продвижению добра и избежанию зла.
В исламской же политической и религиозной мысли формировалась собственная метафизика оборонительного противостояния, которая впоследствии легла в основу современной иранской доктрины. Истоки этого подхода лежат в коранических предписаниях и трудах ранних исламских правоведов, где защита веры, суверенитета общины и борьба против угнетения (зулм) рассматривались как священный долг. Особое развитие эта концепция получила в шиитской ветви ислама, где центральное место занимает архетип мученичества и бескомпромиссного сопротивления тирании, восходящий к историческим событиям в Кербеле. Справедливость в этой системе координат мыслится как абсолютный космический порядок, а война против гегемонии и несправедливости становится актом метафизического удержания истины. Таким образом, как в российском, так и в иранском духовном опыте понятие справедливой или священной войны изначально выводилось за рамки утилитарной политики, формируя фундамент для современного восприятия глобальных геополитических кризисов как экзистенциального противоборства.
В современном международно-правовом поле понятие справедливой войны трансформировалось из этической категории в инструмент нормативного обоснования применения силы. Устав ООН в Статье 51 закрепляет неотъемлемое право государств на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение. Данная правовая норма является онтологическим фундаментом для разграничения агрессии и законного отстаивания суверенитета. В Военной доктрине Российской Федерации стратегические задачи государства жестко увязаны с защитой национальных интересов. В документе прямо указывается, что страна считает правомерным применение Вооруженных Сил для отражения агрессии против нее и ее союзников, а также для поддержания или восстановления мира по решению Совета Безопасности ООН. Это подчеркивает оборонительную легитимацию применения силы в рамках классического понимания справедливой защиты. Что касается иранской позиции по этому вопросу, то по Статье 152 Конституции Исламской Республики Иран внешняя политика этой страны основывается на отказе от какой-либо формы гегемонии, зачете прав всех мусульман и неприсоединении к гегемонистским державам. Таким образом, для обеих суверенных систем конфликт с глобальными институтами доминирования позиционируется не как борьба за экономическое преобладание, а как правовое и экзистенциальное удержание собственной независимости.
Гносеологический аспект современных конфликтов фиксирует переход от классического противоборства армий к сетецентрическим и гибридным операциям, где коренным образом меняются критерии и методы ведения «справедливой войны». Этот феномен описан в Концепции внешней политики Российской Федерации, где отмечается использование широкого набора гибридных методов и средств, стирающих грань между состоянием войны и мира и превращающих саму защиту справедливости в многоуровневое противостояние. В американской военной доктрине данный подход закреплен как концепция многосферных операций (Multi-Domain Operations, MDO). Она предусматривает интеграцию действий межвидовых группировок войск одновременно в пяти операционных средах: наземной, воздушной, морской, космической и кибернетической. В рамках этой стратегии информационное пространство рассматривается как самостоятельный театр военных действий, где завоевание информационного превосходства и ведение ментальной войны подменяют собой классическую дипломатию, а монополия на трактовку «справедливости» становится главным стратегическим призом. При этом ведение боевых действий через иррегулярные формирования и прокси-силы позволяет решать геостратегические задачи, минимизируя угрозу прямого военного столкновения ядерных держав и не допуская неконтролируемого перерастания конфликта в глобальный.
Иранская геостратегическая мысль отвечает на это доктриной асимметричной войны (Jang-e Namotevazen). Корпус стражей исламской революции официально опирается на создание региональной сети сдерживания, известной как «Ось сопротивления», что позволяет компенсировать технологическое превосходство оппонентов в конвенциональных вооружениях. В данном контексте, как отмечал Карл Шмитт в «Теории партизана», асимметричный субъект обретает подлинную легитимность через «преданность почве» и экзистенциальную связь с защищаемым пространством, противопоставляя техническому доминированию мотив сакральной защиты.
В историко-геостратегическом измерении затяжной характер современных конфликтов обусловлен действием ядерного фактора. «Основы государственной политики РФ в области ядерного сдерживания» определяют ядерное оружие исключительно как «средство сдерживания, применение которого является крайней и вынужденной мерой». Это исключает концепты ядерной профилактики из плоскости реального планирования, фиксируя конфликт в конвенциональных, позиционных рамках. Стратегические доктрины США, включая Стратегию национальной обороны (National Defense Strategy), зеркально постулируют переход к «интегрированному сдерживанию» (Integrated Deterrence), что подразумевает комбинацию санкционного давления, военных союзов и технологической блокады. Взаимное наложение этих доктрин приводит к тому, что, по формулировке классика геополитики Клаузевица, «война приобретает характер крайнего напряжения», где стороны лишены возможности быстрого разгрома друг друга. Подобная стратегическая патовая ситуация признается и в закрытых аналитических докладах американского центра RAND Corporation, где констатируется, что «в условиях ядерного паритета конвенциональные войны неизбежно трансформируются в долгосрочные индустриальные столкновения на истощение, исход которых определяется не технологическим прорывом, а устойчивостью тыла». Различие в результатах применения этих подходов Россией и Ираном обусловлено разницей в геостратегической архитектуре, масштабах театров военных действий и характере вовлечения глобальных игроков.
В ближневосточном контексте иранская стратегия строится на концепции глубокой асимметрии: Тегеран действует через разветвленную сеть негосударственных субъектов по всему региону. Это позволяет рассредоточивать конвенциональное превосходство США и Израиля, избегать прямого столкновения на собственной территории и делать цену потенциальной агрессии против Ирана стратегически неприемлемой для Запада. Напротив, конфликт вокруг Украины представляет собой прямое, высокоинтенсивное столкновение крупных государственных машин на гигантском сухопутном театре военных действий, где задействован весь спектр современных конвенциональных вооружений, а западные страны осуществляют беспрецедентную финансовую, разведывательную и военно-техническую поддержку одной из сторон. Аналитики американского Центра стратегических и международных исследований (CSIS) подчеркивают асимметричный тупик этой модели: западный фокус на краткосрочном технологическом превосходстве уступает незападной стратегии стратегического терпения, рассчитанной на долгосрочное истощение ресурсов противника.
Ядерный паритет блокирует возможность радикального военного сокрушения оппонента из-за рисков глобальной катастрофы. Это неизбежно переводит противостояние в затяжную позиционную войну на истощение, где победа зависит не от быстрых маневров, а от предела долгосрочной экономической, демографической и ментальной стойкости систем. В этой точке геостратегия смыкается с изначальной онтологией «справедливой войны»: исход борьбы переносится из плоскости чистого материального доминирования в плоскость прочности цивилизационного каркаса и способности общества удерживать смыслы, ради которых оно готово нести долговременные системные нагрузки.
Логическим и метафизическим завершением этого глобального противостояния становится победа Русского Катехона — удерживающего начала мировой справедливости, чья миссия простирается от древних истоков веры до технологических реалий современной эпохи. Оба суверенных носителя идеи Священной войны продемонстрировали жизнеспособность своих доктрин перед лицом глобального давления. Иран сумел отстоять свою геополитическую позицию на Ближнем Востоке, доказав эффективность асимметричного сдерживания. Россия, в свою очередь, переломив инерцию позиционного тупика, фактически одержала победу на южном театре военных действий, что зафиксировало тектонический сдвиг в глобальном балансе сил. Это стратегическое достижение вплотную приблизило государственную реальность к реализации концепта «Атомного Православия», в рамках которого ядерный щит и высшая духовная правда сливаются в единый инструмент защиты цивилизации. Обретая материальное и территориальное превосходство на ключевых рубежах, Российская Федерация подтверждает статус исполнителя возложенной Богом катехонической функции — удержания мира от падения в хаос глобальной гегемонии и окончательной деструкции.
Евгений Александрович Вертлиб/Dr.Eugene A.Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
