«Дворянское гнездо» (1859) – это попытка Тургенева найти героя времени в дворянской среде. В облике Лаврецкого очень много автобиографического: рассказ о детских годах, о спартанском воспитании, о взаимоотношениях с отцом; раздумья повзрослевшего Лаврецкого о России, его желание навсегда вернуться на родину, осесть в своем «гнезде» и заняться устройством крестьянского быта – всё это очень близко настроениям Тургенева тех лет. И даже в разрыве Лаврецкого с женой, русской парижанкой Варварой Павловной, есть отголосок серьёзной размолвки, которая произошла тогда у Тургенева с Полиной Виардо.
Лаврецкий собирает в себе лучшие качества патриотически настроенной части нашего дворянства. Он входит в роман не один. За ним тянется предыстория целого дворянского рода. Тургенев вводит её в роман не только для того, чтобы объяснить характер главного героя. Предыстория укрупняет проблематику романа, создает необходимый эпический фон. Речь идёт не только о личной судьбе Лаврецкого, а об исторических судьбах всего сословия, последним отпрыском которого является герой.
Устами русского дворянина Лаврецкого Тургенев разбивает в романе крайних либералов-западников по всем пунктам их космополитических программ. Таким самодовольным бюрократом-западником является в романе петербургский чиновник Паншин. Для Паншиных Россия – пустырь, на котором можно осуществлять любые социальные эксперименты. Лаврецкий предостерегает от опасности «надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания», говорит о катастрофических последствиях тех реформ, которые «не оправданы ни знанием родной земли, ни верой в идеал».
Лаврецкий – коренной русский человек. Романтическая мечтательность уравновешивается в нём трезвой положительностью, опирающейся на знание родной земли. Национальная укоренённость Лаврецкого подкрепляется и тем, что его матерью была крепостная крестьянка. Многими чертами своего характера и даже некоторыми моментами жизненной судьбы он предвосхищает Пьера Безухова, героя романа-эпопеи «Война и мир».
Начало жизненного пути Лаврецкого ничем не отличается от типичного образа жизни людей дворянского общества. Многие годы тратятся впустую на светские удовольствия и развлечения, на женскую любовь, на заграничные путешествия. Как потом Пьер Безухов у Толстого, тургеневский герой втягивается в этот омут, попадает в сети светской красавицы, за внешней красотой которой скрывается ничем не сдерживаемый эгоизм.
Обманутый женой, разочарованный, Лаврецкий круто меняет жизнь и возвращается в Россию. Лучшие страницы романа посвящены тому, как блудный сын заново обретает утраченное им чувство родины. Опустошённая душа его жадно впитывает полузабытые впечатления: длинные межи, заросшие полынью, чернобыльником и полевой рябиной, свежую, степную, тучную голь и глушь, длинные холмы, овраги, серые деревеньки, ветхий господский домик с закрытыми ставнями и кривым крылечком, сад с бурьяном и лопухами, крыжовником и малиной. Исцеление Лаврецкого от суетных парижских впечатлений совершается не сразу, а по мере того, как душа его постепенно погружается в тёплую глубину деревенской, русской глуши. Умирает в нём старый, суетный человек и рождается новый.
«“Вот когда я попал на самое дно реки”, – сказал он самому себе не однажды. Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к теченью тихой жизни, которая его окружала, к редким звукам деревенской глуши. Вот где-то за крапивой кто-то напевает тонким-тонким голоском; комар словно вторит ему. Вот он перестал, а комар всё пищит; сквозь дружное, назойливо жалобное жужжанье мух раздаётся гуденье толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок; петух на улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучала телега, на деревне скрыпят ворота. “Чего?” – задребезжал вдруг бабий голос. “Ох ты, мой сударик”, – говорит Антон двухлетней девочке, которую нянчит на руках. “Квас неси”, – повторяет тот же бабий голос, – и вдруг находит тишина мёртвая; ничто не стукнет, не шелохнётся; ветер листком не шевельнёт; ласточки несутся без крика одна за другой по земле, и печально становится на душе от их безмолвного налёта. “Вот когда я на дне реки, – думает опять Лаврецкий. – И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь, – думает он, – кто входит в её круг – покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши! Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы; над ним вытягивает зоря свой сочный стебель, богородицыны слёзки ещё выше выкидывают свои розовые кудри; а там, дальше, в полях, лоснится рожь, и овёс уже пошёл в трубочку, и ширится во всю ширину свою каждый лист на каждом дереве, каждая травка на своём стебле. На женскую любовь ушли мои лучшие года, – продолжает думать Лаврецкий, – пусть же вытрезвит меня здесь скука, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я умел не спеша делать дело”. И он снова принимается прислушиваться к тишине, ничего не ожидая – и в то же время как будто беспрестанно ожидая чего-то; тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо по спокойному синему небу, и облака тихо плывут по нём; кажется, они знают, куда и зачем они плывут. В то самое время в других местах на земле кипела, торопилась, грохотала жизнь; здесь та же жизнь текла неслышно, как вода по болотным травам; и до самого вечера Лаврецкий не мог оторваться от созерцания этой уходящей, утекающей жизни; скорбь о прошедшем таяла в его душе, как весенний снег, и – странное дело! – никогда не было в нём так глубоко и сильно чувство родины».
Под стать этой величавой, неспешной жизни лучшие характеры людей из дворян, выросшие на её основе. Такова Марфа Тимофеевна, тётушка Лизы Калитиной. Её правдолюбие напоминает непокорных бояр эпохи Ивана Грозного. Такие люди не падки на модное и новое, никакие общественные вихри не способны их сломать. Живым олицетворением коренной России, является центральная героиня романа Лиза Калитина. Как пушкинская Татьяна, она впитала в себя лучшие соки народной культуры. Её воспитывала нянюшка, простая русская крестьянка. Книгами её детства были жития святых. Лизу покорял аскетизм отшельников, святых угодников и мучениц, их готовность пострадать и даже умереть за правду. Лиза религиозна в духе народных верований: её привлекает в религии не обрядовая сторона, а пронзительная совестливость, терпеливость и готовность подчиняться требованиям сурового нравственного долга.
Возрождающийся к новой жизни Лаврецкий вместе с заново обретаемым чувством родины переживает и новое чувство чистой, одухотворенной любви. В одной из парижских газет он читает известие о смерти жены. Он свободен. И вот теперь Лиза является перед ним как продолжение глубоко пережитого, сыновнего слияния с животворной тишиной деревенской Руси. Ту же самую исцеляющую тишину ловит Лаврецкий в «тихом движении Лизиных глаз», когда «красноватый камыш тихо шелестел вокруг них, впереди тихо сияла неподвижная вода, и разговор у них шёл тихий». И когда Лиза усердно молилась, «тихо светились её глаза, тихо склонялась и поднималась её голова».
Под сводами сельского храма Лаврецкий почувствовал, что Лиза «молилась и за него, – и чудное умиление наполнило его душу. Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота стен и сводов – всё говорило его сердцу. Давно не был он в церкви, давно не обращался к Богу; он и теперь не произнёс никаких молитвенных слов, – он без слов даже не молился, – но хотя на мгновенье если не телом, то всем помыслом своим повергнулся ниц и приник смиренно к земле. Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как бы чьего-то свежего прикосновения; это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладёт на меня печать избрания. Он взглянул на Лизу... “Ты меня сюда привела, – подумал он, – коснись же меня, коснись моей души”. Она всё так же тихо молилась; лицо её показалось ему радостным, и он умилился вновь, он попросил другой душе – покоя, своей – прощенья...»
Любовь Лизы и Лаврецкого глубоко одухотворённа и поэтична. С нею заодно и свет лучистых звёзд в ласковой тишине майской ночи, и божественные звуки музыки, сочинённой старым музыкантом Леммом. «Вечер стоял тёплый и тихий, и окна с обеих сторон были опущены. Лаврецкий ехал рысью возле кареты со стороны Лизы, положив руку на дверцы – он бросил поводья на шею плавно бежавшей лошади – и изредка меняясь двумя-тремя словами с молодой девушкой. Заря исчезла; наступила ночь, а воздух даже потеплел. Марья Дмитриевна скоро задремала; девочки и горничная заснули тоже. Быстро и ровно катилась карета; Лиза наклонилась вперёд; только что поднявшийся месяц светил ей в лицо, ночной пахучий ветерок дышал ей в глаза и щёки. Ей было хорошо. Рука её опиралась на дверцы кареты рядом с рукою Лаврецкого. И ему было хорошо: он нёсся по спокойной ночной теплыни, не спуская глаз с доброго молодого лица, слушая молодой и в шёпоте звеневший голос, говоривший простые, добрые вещи; он и не заметил, как проехал полдороги. Он не захотел будить Марью Дмитриевну, пожал слегка руку Лизы и сказал: “Ведь мы друзья теперь, не правда ли?” Она кивнула головой, он остановил лошадь. Карета покатилась дальше, тихонько колыхаясь и ныряя; Лаврецкий отправился шагом домой. Обаянье летней ночи охватило его; всё вокруг казалось так неожиданно странно и в то же время так давно и так сладко знакомо; вблизи и вдали, – а далеко было видно, хотя глаз многого не понимал из того, что видел, – всё покоилось; молодая расцветающая жизнь сказывалась в самом этом покое. Лошадь Лаврецкого бодро шла, мерно раскачиваясь направо и налево; большая чёрная тень её шла с ней рядом; было что-то таинственно приятное в топоте её копыт, что-то весёлое и чудное в гремящем крике перепелов. Звёзды исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел твёрдым блеском; свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала лёгкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольною струёю в грудь».
Но что-то настораживает, какие-то роковые предчувствия омрачают эту поэтическую любовь. Лизе кажется, что она непростительна, что за неё будет расплата. Она стыдится той радости, той жизненной полноты, какую обещает ей любовь. Как верующая девушка, истинная христианка, Лиза знает, что счастье на земле не зависит от человека, да и не может земная жизнь дать нам почувствовать и пережить всю его полноту. Всякое стремление к такому счастью, всякая погоня за ним греховна в своей основе. Утончённым нравственным чутьём Лиза оценивает недостойную реакцию Лаврецкого на известие о смерти жены, вызвавшее у него не боль, не сострадание, а скорее чувство облегчения и тайной радости. Лиза упрекает его за это: «Мне всё мерещится ваша покойная жена, и вы мне страшны». Порой и сам Лаврецкий, нравственно прозревая, чувствует страх за себя. «Иногда он сам себе становился гадок: “Что это я, – думал он, – жду, как ворон крови, верной вести о смерти жены!”». И «в его душевном состоянии было что-то возмутительное для чистого чувства». В положении Лаврецкого оказывается сомнительной мечта о возможности личного счастья, купленного ценой смерти некогда близкого ему человека.
Чувство внутренней вины обостряет входящая в роман народная тема. Непрочно личное счастье в суровом общественном климате России. «Мужик с густой бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошёл в церковь, разом стал на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказывалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился подойти к нему и спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово отшатнулся, посмотрел на него... “Сын помер”, – произнес он скороговоркой и снова принялся класть поклоны...»
В самые счастливые минуты жизни Лаврецкий и Лиза не могут освободиться от тайного чувства стыда, от ощущения непростительности такого счастья. «Оглянись, кто вокруг тебя блаженствует, кто наслаждается? Вон мужик едет на косьбу; может быть, он доволен своей судьбою... Что ж? захотел ли бы ты поменяться с ним?» И хотя Лаврецкий спорит с Лизой, с её суровой моралью, в ответах девушки чувствуется куда более убедительная правда: «Это грешно, что вы говорите… Не сердитесь на меня. Вы меня называете своим другом: друг всё может говорить. Мне, право, даже страшно… Вчера у вас такое нехорошее было лицо… Помните, недавно, как вы жаловались на неё? – а её уже тогда, может быть, на свете не было. Это страшно. Точно это вам в наказание послано».
И вот оказывается, что парижская газетёнка солгала. Жена Лаврецкого возвращается в Россию. Катастрофа любовного романа Лизы и Лаврецкого не воспринимается как роковая случайность. В ней видится герою суровое предупреждение, возмездие за пренебрежение общественным долгом, за жизнь отцов, дедов и прадедов, за прошлое самого Лаврецкого, за обольщения последних дней.
Как возмездие принимает случившееся и Лиза, решающая уйти в монастырь: «Такой урок недаром, – говорит она, – да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня всё щемило. Я всё знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю всё. Всё это отмолить, отмолить надо. Вас мне жаль, жаль мамаши, Леночки; но делать нечего; чувствую я, что мне не житье здесь; я уже со всем простилась, всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то; тошно мне, хочется мне запереться навек».
В эпилоге романа прозвучит элегический мотив скоротечности жизни, стремительного бега времени. Ушла из жизни Марфа Тимофеевна, не стало матери Лизы Калитиной, умер Лемм, постарел и душою и телом Лаврецкий. В течение этих восьми лет совершился перелом и в его жизни: он перестал думать о собственном счастье и достиг того, чего добивался, – выучился «пахать землю», упрочил быт своих крестьян.
Но всё же грустен финал тургеневского романа. Ведь одновременно с этим, как песок сквозь пальцы, утекла в небытие почти вся жизнь героя. Поседевший Лаврецкий посещает усадьбу Калитиных. «Он вышел в сад и первое, что бросилось ему в глаза, – была та самая скамейка, на которой он некогда провёл с Лизой несколько счастливых, не повторившихся мгновений; она почернела, искривилась; но он узнал её, и душу его охватило то чувство, которому нет равного и в сладости и в горести, – чувство живой грусти об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда-то обладал».
В финале романа герой приветствует молодое поколение, идущее ему на смену: «Играйте, веселитесь, растите молодые силы...» Современники писателя воспринимали такой финал как прощание с дворянским периодом русской истории. Едва ли сам Тургенев мыслил так. Речь шла о судьбе его поколения, о людях сороковых годов, которые должны были по неумолимой логике жизни уступить место новым, молодым силам.
