Философ-славянофил

Согласно преданию, пересказанному Оптинским старцем Варсонофием в его беседах с духовными детьми[2], мысль о посещении обители подал Гоголю Михаил Петрович Погодин. Он будто бы сказал ему: «Надо ехать в один монастырь... Он называется Оптина Пустынь и находится в Калужской губернии... В Оптиной есть один старец, иеросхимонах Макарий, вот с ним–то вы и поговорите. Это и есть тот человек, которого вы ищете».

По другой версии, изложенной в рукописном житии старца Макария (хранящемся ныне в библиотеке Оптиной Пустыни), Гоголя послал в Оптину Иван Васильевич Киреевский. Последнее представляется более вероятным. Еще в январе 1845 года Киреевский справлялся у В.А. Жуковского о Гоголе: «Особенно хотелось бы мне слышать от Вас о том сильном религиозном направлении, которое, кажется, теперь овладело им. Откуда оно развилось, куда идет и докуда дошло. Страшно, чтобы в Париже не подольстились к нему иезуиты. Изучал ли он особенно нашу Церковь?».

Иван Киреевский, ставший незадолго до этого духовным чадом отца Макария, – как никто другой понимал значение старчества. «...Существеннее всяких книг и всякого мышления, – писал он позднее Александру Ивановичу Кошелеву, – найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты мог бы сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов. Такие старцы, благодаря Бога, еще есть в России...».

Вероятно, нечто подобное Киреевский высказывал и Гоголю. Во всяком случае, в июне 1850 года Гоголь вместе с Михаилом Александровичем Максимовичем, проездом на юг, в Малороссию, заезжает в Оптину.

13 июня друзья выехали из Москвы на долгих. Первую ночь они провели в Подольске, где встретили супругов Хомяковых, с которыми коротали вечер в дружеской беседе. 15 июня Гоголь и его спутник ночевали в Малом Ярославце, утром отстояли молебен в тамошнем Николаевском монастыре, настоятель которого отец Антоний напоил их чаем и благословил каждого финифтяным образком святителя Николая Чудотворца.

В Оптиной Гоголь, по воспоминаниям иноков, присутствовал на всенощном бдении, во время которого «молился весьма усердно и с сердечным умилением», затем посетил старцев. Было это, по всей видимости, 17 июня (этот день в 1850 году приходился на субботу, когда совершается под воскресенье всенощное бдение. 19 июня путешественники уехали в имение Ивана Васильевича Киреевского Долбино, находившееся в сорока верстах от монастыря.

Отсюда Гоголь на следующий день написал письмо оптинскому иеромонаху Филарету (бывшему наместнику Московского Новоспасского монастыря, проживавшему с 1843 года на покое в Оптиной[3]): «Ради Самого Христа, молитесь обо мне, отец Филарет. Просите вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мой труден; дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо...». Гоголь понял, что оптинский дух стал для него жизненно необходимым: «Мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствия быть в Оптинской Пустыни».

С творениями святого Исаака Сирина Гоголь мог познакомиться отчасти еще в Нежинской гимназии, где, как уже говорилось, протоиерей отец Павел Волынский в трех старших классах читал курс нравственной философии или этики. В основу преподавания было положено чтение Нового Завета с объяснениями святых отцов и учителей Церкви. На уроках читались и поучения преподобного Исаака Сирина (в русском переводе с греческого издания Никифора Феотоки), печатавшиеся в «Христианском Чтении» за 1820-е годы (всего было переведено тридцать слов). В Оптиной Пустыни Гоголь, по всей видимости, прочитал рукописную книгу на церковнославянском языке (в переводе преподобного Паисия Величковского[4]), с которой в 1854 году старцем Макарием при участии Ивана Киреевского было подготовлено печатное издание.

Между тем инок Петр был смертельно болен, и это, кроме старца Макария, знали лишь Киреевские, снабжавшие его лекарствами.

Слухи о нерешительности и колебаниях Гоголя во время пребывания в монастыре распространились и среди его друзей. Александра Осиповна Смирнова пишет в своих воспоминаниях, что Гоголь в Москве «через Ивана Васильевича Киреевского узнал, что в Оптиной Пустыни, в скиту, живет знаменитый отшельник и молчальник. Он к нему неоднократно ездил, его так помучил своей нерешительностью, что старец грозил ему отказать его принимать».

Влияние Оптиной на творчество и миросозерцание Гоголя оценивается по–разному. Известный православный богослов Владимир Николаевич Лосский, большую часть жизни проведший во Франции, в статье «Оптинские старцы» (1977, оригинал на французском языке) пишет: «Гоголь не смог, подобно Киреевскому, найти гармонического согласия между своей верой и своим талантом. Путь отречения стал для него путем отказа от творчества, осуждением всего своего писательского дела, самосожжением, нравственным самоубийством. Эта тревожная душа, этот "освеженный свыше" одержимый не сумел сохранить «на всяком пути своего странствования" (цитируются слова Гоголя из его письма к иеромонаху Филарету от 20 июня 1850 года. – В.В.) трезвенного и ясного духа Оптиной и ее великого старца». Автор никак не аргументирует своего суждения и по сути дела повторяет расхожее мнение об отказе Гоголя от творчества, осуждении им своего писательского труда и нравственном самоубийстве. Впрочем, это сочинение скорее популярного, чем научного характера, к тому же нечеткое по мысли.

Нам ближе точка зрения иеромонаха Евфимия, летописца Оптиной Пустыни, ученика и сподвижника старцев Льва, Макария и Амвросия (хотя и она не во всем бесспорна): «Большая  была бы сила для Церкви Христовой на земле в лице Николая Васильевича Гоголя, если бы не так поздно обратился он к истинному благочестию! Какая бездна ума, таланта, энергии затрачена им была, и на что же? На осмеяние души родного русского человека! Великий дар Божий – талант писателя, но и какова же возложена на него ответственность! И как мало на земле людей таланта, постигающих, на что дарование это дано им от Бога, разумеющих истинный смысл Господней притчи о талантах! На что, на какую мелочь житейскую, на какой, в сущности, вздор, именуемый нами "делами", размениваем и разматываем мы наше духовное богатство, забывая о "едином на потребу"! Гоголь, хотя и поздно, но все же истинно и искренне понял назначение христианского писателя, устрашился страшного ответа, который ему придется дать пред Домовладыкой, от всего сердца принес покаяние в содеянном им тяжком грехе осмеяния Божьего творения – души христианской: на нем и в нем милосердие Божие победило грех человеческий» (запись следует сразу после записи о приезде Гоголя в Оптину 2 июня 1851 года).

Сходного мнения придерживался и один из последних Оптинских старцев схиархимандрит Варсонофий. «…Лермонтов так и не нашел Града обительного <...>, – говорил он. – Иной была судьба Гоголя. Мы знаем из его жизнеописания, что он удостоился мирной христианской кончины». Достиг он этого потому, считал старец, что обратился за духовным окормлением к Оптиной. В другой беседе (от 27 декабря 1909 года), остающейся не опубликованной, преподобный Варсонофий говорил своим духовным чадам: «Наш великий писатель Гоголь переродился духовно под влиянием бесед со старцем Макарием, которые происходили в этой самой келии: великий произошел в нем перелом. Как натура цельная, не разорванная, он не был способен на компромисс. Поняв, что нельзя жить так, как он жил раньше, он без оглядки повернул ко Христу и устремился к Горнему Иерусалиму».

Вот как преподобный Варсонофий объяснял причину неудачи Гоголя с «Мертвыми душами»: «Он надеялся, что во втором томе ему удастся нарисовать русского православного человека во всей красоте, во всей чистоте. Как это сделать? – Гоголь не знал. Около этого времени произошло его знакомство с батюшкой Макарием. С обновленной душой уехал Гоголь из Оптиной, но не оставил мысли написать 2–й том "Мертвых душ" и работал над ним. Но потом, чувствуя, что ему не по силам воплотить в образах, во всей полноте тот идеал христианина, который жил в его душе, он разочаровался в своем произведении – и вот причина сожжения второго тома "Мертвых душ". Друзья и современники не поняли, что произошло с ним».

Это рассуждение старца точно передает духовный смысл трагедии Гоголя-художника. Однако, разумеется, неправомерно связывать поворот Гоголя к христианскому миросозерцанию исключительно с Оптиной Пустынью. Уже с начала 1840-х годов у него вырабатывается вполне определенный взгляд на мир, истоки которого имеют корни в детстве и отрочестве. И это христианское – православное – миропонимание нашло самое непосредственное выражение в его творчестве, и сегодня порою понимаемое крайне односторонне.

Как представляется, и иеромонах Евфимий, и старец Варсонофий, судят о переломе во взглядах Гоголя, исходя из традиционного представления (если не сказать заблуждения), что совершился именно перелом и только незадолго до смерти, после паломничества в Оптину. Однако ни тот ни другой не знали многих подробностей биографии Гоголя и судили лишь по тем фактам, которые были им известны. Примечательно, что преподобный Варсонофий в упоминавшейся выше беседе 27 декабря 1909 года в подтверждение своих слов о происшедшем с Гоголем духовном перерождении под влиянием разговоров со старцем Макарием ссылается на «Выбранные места из переписки с друзьями»: «Из Рима и Святых Мест (то есть из Иерусалима. – В.В.), которые он посетил, он писал друзьям своим письма, и письма эти составили целую книгу, за которую современники его осудили. Гоголь еще не начал жить во Христе (что несправедливо. – В.В.), он только пожелал этой жизни, и мир, враждебный Христу, воздвиг гонение на него и вынес ему жестокий приговор, признав его полусумасшедшим. <...> И всякая душа, стремящаяся к новой жизни, жизни во Христе, испытывает гонение извне от мира и переживает великую борьбу с внутренними врагами. Эти искушения неизбежны по слову Спасителя: "Меня гнали, и вас будут гнать"[5]. Но тут же утешает Господь: "Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше"».

По существу, здесь точно передана обстановка, в которой оказался Гоголь, за исключением одного: книга вышла в свет до его паломничества в Иерусалим.

Можно согласиться с нынешними оптинскими иноками, когда они говорят, что именно в Оптиной Гоголь «черпал силы на пути к осуществлению того идеала служения писателя, о котором говорил иеромонах Евфимий Трунов <...>: "Привести и соблюсти Христу во всей полноте любви Его душу христианскую – вот единственная задача христианского писателя, вот истинное употребление доверенного ему таланта"». Следует, однако, иметь в виду, что этот идеал вызрел у Гоголя задолго до его приезда в Оптину. Все творчество Гоголя, его кончина свидетельствуют, что он, пожалуй, как никто сознавал ответственность писателя за вверенный ему Богом талант.

Трудными путями шел Гоголь и к пониманию проблемы смеха. «Высокий христианин в душе, – пишет Смирнова, – он знал, что образец наш, Христос Спаситель, не смеялся никогда[6]. Потому легко понять, что произошло в нем, когда он увидел, что Чичиковы, Собакевичи, Ноздревы производят лишь смех с отвращением...».

Смешному нет места в жизни, устроенной по евангельским принципам. Смех постепенно уходит из поздних произведений и замыслов Гоголя. «С тех пор как мне начали говорить, что я смеюсь не только над недостатком, – писал он в "Авторской исповеди", – но даже целиком и над самим человеком, в котором заключен недостаток, и не только над всем человеком, но и над местом, над самою должностью, которую он занимает (чего я никогда даже не имел и в мыслях), я увидал, что нужно со смехом быть очень осторожным...». Ясно сознавая, что каждый человек должен служить Богу тем даром, который получил.

По словам того же Филиппова, граф Толстой был одним из замечательнейших людей, встреченных им на жизненном пути. Его личность производила неотразимое впечатление на всех, кто так или иначе соприкасался с ним. «Летом 1855 года, – рассказывает Филиппов, – мне пришлось чрез заочное посредство познакомить графа с И.В. Киреевским, от которого, по возвращении моем в Москву, вместе с благодарностию за устроенное мной знакомство, я услышал следующие, навсегда сохранившиеся в моем сердце слова: "легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович"».

По всей видимости, Гоголь и раньше творил Иисусову молитву. Некто Н.Г. Тройницкий, посетивший его вместе с Львом Сергеевичем Пушкиным (братом поэта) в апреле 1848 года в здании Одесского карантина, вспоминал, что приветствуя их, Гоголь имел в руках монашеские четки[7].

Оптинский иеромонах отец Климент (Зедергольм) говорил, что размышляя о смерти Гоголя, он всегда мысленно повторял слова: «Узрят кончину праведника и не уразумеют, что усоветова о нем Господь». Изречение это, взятое из книги Премудрости Соломона (4, 17), в полном виде выглядит так: «Узрят бо кончину премудрого и не уразумеют, что усоветова о нем и во что утверди его Господь». Оно высечено на надгробии Ивана Васильевича Киреевского, погребенного в Оптиной Пустыни. Судьбы его и Гоголя во многом схожи.

В.А. Жуковский писал П.А. Плетневу, имея в виду смерть Гоголя: «Так бы он умер, если бы, послушавшись своего естественного призвания, провел жизнь в монашеской келье».

Сороковой день по кончине Гоголя пришелся на понедельник Светлой седмицы (Пасха в 1852 году праздновалась 30 марта). У могилы Гоголя на кладбище Свято-Даниловского монастыря собрались его друзья и почитатели – С.Т. Аксаков, М.П. Погодин, Ю.Ф. Самарин, А.С. Хомяков, П.В. Киреевский, Н.В. Берг, Т.Н. Грановский, А.Н. Островский, Т.И. Филиппов и другие – всего около сорока человек. После

В 1851 году и в начале следующего Киреевский работал над обширной статьей «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» (была напечатана в первом «Московском сборнике» 1852 года). Это как бы сравнительный анализ русского и общеевропейского («западного») характера. «Учения св. Отцов Православной Церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с первым благовестом христианского колокола. Под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта», – пишет Киреевский.

Это исследование написано с удивительной глубиной, непоколебимой прямотой и любовью. Правда о русском народе, высказанная здесь, явилась настолько высокой, что даже для некоторых патриотов и славянофилов оказалась спорной, пусть не во всем, но во многих деталях. У Киреевского в статье – не восторги и похвалы своему народу, а научные – исторические и философские – выкладки, факты. «Русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого. Роскошь проникала в Россию, но как зараза от соседей. В ней извинялись, ей поддавались как пороку, всегда чувствуя ее незаконность, не только религиозную, но и нравственную и общественную. Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегать тяжести внешних нужд».

И вот каков итог размышлений Киреевского: «Христианство проникало в умы западных народов через учение одной римской церкви – в России оно зажигалось на светильниках всей Церкви Православной; богословие на Западе приняло характер рассудочной отвлеченности - в православном мире оно сохранило внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума - здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий - здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной цельности и средоточению разума; там искание наружного, мертвого единства - здесь стремление к внутреннему, живому; там церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера, – в России она оставалась не смешанною с мирскими целями и устройством; там схоластические и юридические университеты – в древней России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание... Там враждебная разграниченность сословий – в древней России их единодушная совокупность при естественной разновидности... Там законность формально-логическая - здесь, выходящая из быта... Там волнение духа партий – здесь незыблемость основного убеждения; там прихоть моды – здесь твердость быта... Там изнеженность мечтательности – здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве - у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершения; одним словом, там раздвоение духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей, раздвоение нравственного и сердечного состояния: раздвоение всей совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и частного».

Не уходит Киреевский и от неизбежного вопроса: «Отчего не опередила Россия Европу? Отчего не стала она во главе умственного движения всего человечества, имея столько залогов для правильного и всеобъемлющего развития духа?». Он честно принимает факт совершившейся европеизации многих сторон русского быта. Он не желает просто "возрождать" старое русское и переносить в сегодняшнюю жизнь – это было бы и болезненно, и неестественно. Он призывает интеллигенцию осознать односторонность европейского просвещения.

Не давая никаких рецептов, он пишет: «Одного только желаю я: чтобы те начала жизни, которые хранятся в учении Святой Православной Церкви, вполне проникнули в убеждения всех степеней и сословий наших, чтобы эти высшие начала, господствуя над просвещением европейским и не вытесняя его, но, напротив, обнимая его своей полнотою, дали ему высший смысл и последнее развитие, и чтобы та цельность бытия, которую мы замечаем в древней, была навсегда уделом настоящей и будущей нашей Православной России».

Оттиски этой статьи Киреевский разослал друзьям – в них он восстановил все цензурные изъятия. Собираясь напечатать ее в скором времени еще раз, в дополненном виде, он просил замечаний и советов. Были посланы оттиски и в Оптину Оттуда за всех братии ответил игумен Моисей. «Ваше памятование и христианское благорасположение к Св. Обители, – писал он, – и моему недостоинству обязывает навсегда общебратственно приносить у Престола Божия смиренные молитвы о здравии и благоденствии вашем» (6 мая 1852).

Киреевский был похоронен в Оптиной Пустыни возле Введенского храма рядом с могилой старца Льва (Наголкина). Кроме обычных данных на памятнике новопреставленного было написано: «Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познав же, яко не инако одержу, аще не Господь даст, приидох ко Господу» (Прем. 8:21). Этот памятник был поставлен в 1857 году после обсуждения его формы и надписей на нем на годичном поминовении, 12 июня, в Оптиной Пустыни – в самом монастыре и в Скиту. После обедни был накрыт стол в больничной церкви, где, кроме старцев и монахов, присутствовали Наталья Петровна Киреевская с детьми, сестра покойного Мария Васильевна, сводный его брат Василий Елагин и двоюродный брат Александр Петерсон.

Примечания