Михаил Катков и Николай Гоголь

Проблема, вынесенная в заглавие, – не имеет научной традиции. Вот некоторые факты, свидетельствующие об интересе М.Н. Каткова к Гоголю и несколько предварительных размышлений на этот счет.

Катков не раз присутствовал на представлениях «Ревизора» Гоголя. 25 мая 1836 года он был на премьере комедии в Московском Малом театре. Вскоре после представления, 29 мая 1836 года, К.С. Аксаков сообщал брату Григорию в Санкт-Петербург: «У нас давали "Ревизора". Публика хлопала и хохотала, но не вызвала ни одного актера. До театра еще я условился с Катковым, чтобы вызывать Гоголя, хотя он и в Петербурге: мы показали бы этим, по крайней мере, что мы ценим автора. Как скоро кончилась пьеса, я тотчас бросился в кресла (я был в ложе), чтобы исполнить условие. Прихожу – все расходятся; несколько голосов слабо кричат: "Щепкина!". Мне попадается Катков: "Что же вы! – говорит он мне. – «Я только сейчас пришел в кресла, а вы что?" – Я крикнул раз пять: "Гоголя!", – отвечал он, – меня никто не поддержал, да и тут я имел историю с одним". – Тогда рассказал он мне, что какой-то, с крестом, вздумал его удерживать. Катков отвечал ему. Слово за слово, дошло до того, что незнакомый сказал ему: "Я вас проучу", а Катков в ответ: "Я сам тебя проучу". Дело, казалось, тем и кончилось, я пошел опять в ложу; это было в понедельник; во вторник и середу экзамен у Каткова[1]. Вчера, т. е. в четверг, я посылал к Каткову за книгами: дело известное, что уже четыре дня как Каткова нет <…> и не знают, где он. Каково это тебе покажется? Если б это была дуэль, об этом, верно, бы знали»[2].

В конце письма Аксаков не без разочарования заметил, что «с Катковым история вышла вздор», т. е. до дуэли дело не дошло[3].

Катков был также на представлении «Ревизора» 17 октября 1839 года в Большом театре в Москве, на котором присутствовал Гоголь. Через неделю после спектакля Константин Аксаков извещал братьев Григория и Ивана: «Здесь был назначен "Ревизор", и Гоголя убедили приехать. Публика хотела его непременно вызвать. Разумеется, этого ему не говорили. Я пошел нарочно в кресла. Там увидал я много знакомых: Кетчера, Боткина, Каткова (я был у Белинского еще перед этим и там видел их); встретился я с ними дружески, но не совершенно свободно. Скоро Гоголь приехал в ложу и совершенно спрятался; я указал на него своим знакомым. Мы условились было хлопать беспрестанно даже в антрактах и вызвать после пьесы. Актеры играли чудесно. Вдруг после второго действия несколько голосов закричали: "Автор!". Я изумился, потому что я не ожидал этого и боялся, что не будет дружен вызов; я совсем было расположился, но, видя, что уж начали вызывать, я присоединился к вызывающим и начал поддерживать всеми силами, голосом, руками и ногами. Уж если вызывать, так вызывать же! Все мои знакомые сделали то же, и вызов стал общим» (из письма от 24–25 октября 1839 года)[4]. Гоголь не вышел к публике и покинул театр, не дожидаясь конца спектакля.

Об этой истории рассказывал также историк Т.Н. Грановский в письме к Н.В. Станкевичу из Москвы от 2 декабря 1839 года: «Был здесь Гоголь. Я поругался за него с Белинским и Катковым: давали Ревизора (играли чудесно); вдруг, после второго акта наши друзья и еще несколько молодцов заорали: подавай сюда сочинителя. Разумеется, к ним присоединилось много других голосов; кричали, кричали, но без толку: сочинитель уехал, не желая тешить зрителей появлением своей особы. За это его ужасно поносили. Мне стало досадно: как будто человек обязан отдавать себя на волю публики, да еще какой! И Белинский и Катков видели, какой народ наиболее кричал: отъявленные дураки, люди известные»[5].

Современники передают отдельные суждения Каткова о Гоголе, в частности, о поэме «Мертвые души». Так, П.В. Анненков, хорошо знавший Каткова и много общавшийся с ним за границей, вспоминал, что в 1842 году он «подозрительно относился даже к "Мертвым Душам" Гоголя <…> и не столько к поэме, сколько к будущим ее панегиристам, которых предвидел и которых более опасался, чем выводов самого произведения» (Гоголь в воспоминаниях и письмах П.В. Анненкова)[6].

Сам Катков в письме из Москвы от 20 февраля 1843 года к своему приятелю А.Н. Попову за границу признавался: «С интересами, которые теперь, сколько я мог заметить, господствуют в Петербурге и Москве, я нахожу в себе мало сочувствия. Только и слышишь, что Гоголь, да Гегель, да Гомер, да Жорж Занд. <…> Я здесь молчу и только слушаю: там слышишь, что Россия гниет; здесь, что Запад околевает, как собака на живодерне; там, что философия цветет теперь в России и надо бы держать ее как можно далее от жизни, заключив ее в формулы, чтобы толпа не смела в нее вмешиваться; здесь, что философия – морска-сука, что она есть не более, как выражение немецкого филистерства. Но над всем царит в непоколебимой высоте Гоголь. Впрочем, брошюрка Аксакова[7] возбудила и здесь общий смех»[8].

В письме к В.А. Елагину от 23 февраля 1843 года Катков также с иронией говорит о том, что некоторые москвичи «изъявляли сожалительное презрение», что он, Катков, «не становится на колени, когда гремит слово Гоголь»[9].

В дневниковой записи издателя «Русского Архива» П.И. Бартенева (февраль 1849 года) есть упоминание о каком-то анекдоте про Гоголя, который рассказывал Катков. Вот контекст, в котором упомянут этот анекдот: «Если поэт вообще предполагает прекрасную душу, то такой поэт, какой является в произведениях Гоголя, который умел из ничтожного и грязного породить высокое и художественное, обладающий такою удивительною ваятельною силою, такой поэт должен иметь душу не только прекрасную, но и глубоко добродетельною; а между тем все говорят про Гоголя, что он гордец. Стоит вспомнить анекдот о Берлине, который рассказывал Катков» (Гоголь в дневниковых записях и воспоминаниях П.И. Бартенева)[10]. Содержание анекдота Бартенев не пересказывает.

Каткову принадлежит некролог Гоголю, напечатанный в газете «Московские Ведомости» (1852. 23 февраля. № 24).

«В четверг, 21 февраля, в 8 часов утра, скончался Николай Васильевич Гоголь. <…> Незадолго до своего последнего дня он выходил еще из дома, но в нем самом, казалось, было уже предчувствие близкой смерти. Еще в Сырную неделю он готовился к приобщению Святых Таин. Глубокая религиозность, бывшая его отличительным свойством, сопровождала его до последней минуты, и он скончался весь преданный загробным помыслам, обращенный к тому миру, который перед ним открывался. Гоголь скончался 44 лет от роду, унося с собою еще так много надежд <…>»[11].

Некрологическая статья в «Московских Ведомостях» не подписана, но ее автором был Катков. Сотрудник газеты А.Н. Костылев, университетский приятель П.И. Бартенева, сообщал ему 9 марта 1852 года: «Об Гоголе написал сам Катков»[12].

В «Московских Ведомостях» (1852. 13 марта. № 32) напечатано также известное письмо И.С. Тургенева о смерти Гоголя («Письмо из Петербурга»), не пропущенное петербургской цензурой. В этом же номере помещено «Письмо к друзьям Гоголя» С.Т. Аксакова. И в дальнейшем Катков неоднократно печатал в своей газете и журнале «Русский Вестник» материалы о Гоголе мемуарного характера.

О личных встречах Каткова с Гоголем сведений не сохранилось. Но они, безусловно, могли встречаться, например, у Аксаковых. Согласно воспоминаниям Г.П. Данилевского, 31 октября 1851 года Катков приезжал к Аксаковым, у которых был в это время Гоголь, но встреча не состоялась, так как Гоголь к тому времени уже уехал[13].

Подводя предварительные итоги, можно заключить, что в целом взгляд Каткова на Гоголя сходен с отношением к нему консервативно настроенных представителей его времени (А.С. Хомяков, Ф.И. Тютчев, К.Н. Леонтьев и др.), он контрастирует с общепринятым мнением, которое сформировалось под влиянием В.Г. Белинского. Так, К.Н. Леонтьев говорил, что Гоголь «был очень вреден, хотя и непреднамеренно» (письмо к В.В. Розанову из Оптиной Пустыни от 13 апреля 1891 года)[14]. Впрочем, А.И. Герцен называл Гоголя «бессознательным революционером», и в этом отчасти сходился с русскими консерваторами. В этой связи примечательно свидетельство того же Леонтьева об И.С. Тургеневе:

«Тургенев повторил <…> одобрительно мнение Герцена о том, что «Гоголь бессознательный революционер», потому что он изображает русскую жизнь с самой пошлой, возмутительной точки зрения… Одобрял, впрочем, он Герцена (я это хорошо помню) – не в смысле политическом, не в смысле какого-нибудь прямого сочувствия или коренным реформам или народным восстаниям, а только в том смысле, что Герцен верно понял тот род влияния, который, между прочим, могут иметь сочинения Гоголя, независимо от собственной воли автора и неожиданно для его сознания»[15].

Отношение к Гоголю как к «отрицателю» устоев русской жизни, было характерно и для окружения Каткова. К примеру, П.Ф. Заикин сообщал ему летом 1842 года: «"Мертвые души", поэма Гоголя, уже напечатана, и я ее читал. Вот содержание ее: Чичиков, помещик, коллежский советник, разъезжает по России и закупает мужиков, которые давным-давно померли, но из ревизских сказок не исключены; хотя этот новый род покупки поражает всех, но добрые люди помещики на все соглашаются легко и всему верят – таким образом Чичиков скупил 400 душ. Вот главное содержание этой поэмы… Вероятно, в следующем томе будет их закладывать в Опекунский совет. Все, что есть гадкого, гнусного и подлого в России, все здесь обнаружено. – Разговор помещиков, помещиц, лакеев, кучеров с лошадьми и жизнь каждого и вообще целой России, т. е. провинциальных жителей, характеризованы очень верно; одним словом, когда я прочел поэму, как будто вышел из этого пошлого, безотрадного общества»[16].

Князь Н.П. Мещерский в своих воспоминаниях о Каткове, изложенных в виде писем к его вдове, Софье Петровне, приводит такой эпизод: «Однажды в беседе с глаза на глаз, помнится, еще в 70-х годах, я полушутя высказал Михаилу Никифоровичу, что в одном отношении ляжет на него тяжелый упрек.

– А в каком именно?

– Боюсь, с Вашей легкой руки установится, пожалуй, такой взгляд, что есть русская пресса, – la presse russe! Какая тут пресса?.. А будут говорить: la presse russe. Карамзин, самый искренний, любящий, сердечный человек – и образовалась школа приторно-сентиментальная. Гоголь – самый Русский из русских, а образовал школу отрицателей, и прежде всего столь дорогих ему русских начал! Это фатум какой-то!

Катков рассмеялся.

– А знаете, что и мне приходила эта мысль. Так, la presse russe, а? La presse russe! … Впрочем, – продолжал он уже не смеясь, – я твердо и положительно определил, что «Московские Ведомости» – мой личный орган.

И верно была исполнена во время предсмертной его болезни воля его: руководящие статьи прекратились»[17].

Одной из причин подобного отношения к Гоголю стало истолкование его творчества В.Г. Белинским. В свое время В.В. Кожинов писал: «Белинский своим <…> сознательным, намеренным «перетолкованием» дал своего рода первый толчок умонастроению, которое поработило затем и подавляющее большинство литераторов, и вообще почти всю интеллигенцию России – от петербургских профессоров до сельских учителей. Есть достаточные основания полагать, что этот всеобщий взгляд на Гоголя повлиял даже на таких отнюдь не «отрицающих» Россию мыслителей, как Константин Леонтьев и Василий Розанов, которые усматривали в Гоголе именно «отрицателя», нанесшего тяжкий вред русской литературе и русской культуре в целом»[18].

Сходные мысли высказывали и современники Гоголя. Так, князь П.А. Вяземский, откликаясь на выход в свет «Выбранных мест из переписки с друзьями» и имея в виду, в частности, В.Г. Белинского, заметил: «Гоголь во многих местах книги своей кается в бесполезности всего написанного им, – это неверно. Писанное им не бесполезно, а, напротив, принесло свою пользу; но оно частью вредно, потому что многими было худо понято и употреблено во зло»[19].

Подобный взгляд на Гоголя не изжит и поныне. По словам современного писателя, «понимание Белинским того же Гоголя, безусловно, повлияло и продолжает влиять на восприятие Гоголя читателями и сейчас. До сих пор многие воспринимают бессмертную поэму «Мертвые души» лишь как обличение косности, произвола и бюрократизма николаевской России, и не замечают той поразительной, глубинной красоты русской жизни, что запечатлена Гоголем»[20].

Владимир Алексеевич Воропаев, доктор филологических наук, профессор МГУ им. М.В.Ломоносова, член Союза писателей России