Один из немногих избранных

Граф Александр Петрович Толстой (1801–1873) происходил из русского дворянского рода середины ХIV века. Его отец – член Государственного совета (с 1823), генерал от инфантерии (1814) граф Петр Александрович Толстой (1770–1844); мать – княжна Мария Алексеевна Голицына (1772–1826). Граф Александр Петрович родился в Санкт-Петербурге, получил домашнее образование и рано начал военную службу: шестнадцати лет юнкером вступил в лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду, через два года был переведен в гвардейскую Конную артиллерию, а еще через два года произведен в офицеры с зачислением в Кавалергардский полк и назначен адъютантом начальника штаба 1-й армии генерала И.И. Дибича (впоследствии граф Дибич-Забалканский, генерал-фельдмаршал). В 1824–1826 годах находился в походах с экспедицией по обозрению Каспийского и Азовского морей и уничтожению морских разбойников, принимал участие во всех военных действиях отряда и был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом.

По возвращении из экспедиции он оставил военную службу, а в конце 1826 года поступил в Коллегию иностранных дел и причислен к посольству в Париже (сверх штата), которое возглавлял в то время граф К.О. Поццо ди Борго. В следующем году Толстой был отправлен с дипломатическим поручением в Константинополь, откуда ездил, как сказано в его послужном списке, «в окрестные страны для военно-топографических описаний и с секретными поручениями». Затем, по объявлении в 1828 году войны Турции, граф Толстой снова вступил в военную службу в тот же Кавалергардский полк и принимал участие в походах и военных операциях под командованием генерала Дибича. За отличие при взятии турецких крепостей Айдаса и Бургаса награжден орденами Св. Анны 3-й степени с бантом и 2-й степени с золотой шпагой с надписью «За храбрость».

В августе 1829 года граф Толстой назначен флигель-адъютантом к Императору Николаю I, однако после окончания войны решил продолжать службу по Министерству иностранных дел (бывшей Коллегии) и в феврале следующего года вышел в отставку. В 1830 году он получил придворное звание камергера и назначение первым секретарем Русской миссии в Греции. Это назначение не устроило его, и он перешел в Министерство внутренних дел, которое возглавлял в ту пору граф А.А. Закревский.

В 1831 году Толстой служит сначала управляющим, а затем директором Хозяйственного департамента (впоследствии Министерства государственных имуществ). В 1834 году он уже действительный тайный советник, занимает пост Тверского гражданского губернатора, а с декабря 1837 года – военного губернатора в Одессе в чине генерал-майора, с управлением и гражданской частью. Эту должность Толстой занимал до февраля 1840 года, когда после конфликта с князем М.С. Воронцовым, Новороссийским генерал-губернатором, вышел в отставку и уехал за границу. С той поры в течение пятнадцати лет он стоял в стороне от государственной и общественной деятельности.

К службе граф Толстой вернулся в мае 1855 году, во время Крымской войны, когда принял должность начальника Нижегородского ополчения, и в дальнейшем занимал крупнейшие государственные посты – обер-прокурора Св. Синода (с 1856 по 1862 год), затем до конца жизни был членом Государственного совета. С декабря 1856 года – генерал-лейтенант. В 1859 году награжден знаком отличия беспорочной службы за двадцать лет, орденом Владимира 2-й степени с мечами, крестом греческого ордена Спасителя; в 1862 году – орденом Белого Орла. В 1839 году избран почетным членом Одесского общества истории и древностей Российских.

Выразительную характеристику графу Толстому после назначения его обер-прокурором Св. Синода дал философ и публицист Н.П. Гиляров-Платонов в письме к протоиерею А.В. Горскому, профессору, а впоследствии ректору Московской Духовной академии: «Трудно найти человека, более преданного Церкви, более готового на всякое улучшение и в то же время менее склонного проводить какие-нибудь личные расчеты в управлении столь важною частию. <...> Он принадлежит к разряду тех людей, которых я не умею иначе охарактеризовать, как назвать их оптинскими христианами. Это люди, глубоко уважающие духовную жизнь, желающие видеть в духовенстве руководителей к духовной высоте жизни, жаждущие, чтобы православное христианство в России было осуществлением того, что читаем в Исааке Сирине, Варсонофии и проч. И он сам в своей жизни именно таков. Никто менее не способен мириться с казенностью, с формализмом и с мирскою суетой в деле Христианства» [<Гиляров-Платонов>1896: 997].

Т.И. Филиппов, служивший при графе Толстом чиновником особых поручений по вопросам Восточных Православных Церквей, в части воспоминаний о нем, оставшейся неопубликованной (хранятся ныне в Государственном архиве Российской Федерации в Москве), пишет: «Назначение графа Александра Петровича обер-прокурором Св. Синода последовало (20 сентября 1856 года) во время пребывания Государя (Александра II. – В.В.) в Москве по случаю венчания на царство и, при всей своей неожиданности, никого не изумило, напротив, всем показалось совершенно естественным: так успел уже сложиться и отпечататься в общем представлении вполне соответствовавший этому назначению его нравственный образ. Сам он принял это внезапно и мимо его воли совершившееся назначение за призвание, которому он обязан был повиноваться, и в этой мысли находил успокоение от тех внутренних тревог, которых он не мог не испытывать при живом представлении сопряженных с его избранием многоразличных и трудных задач, при его утонченной добросовестности и при ясном сознании неправильности установившихся отношений обер-прокурора к Св. Синоду»[1].

«Пять с половиною лет его службы в обер-прокурорской должности, – сообщает о графе Толстом Русский биографический словарь, – совпали с началом реформ царствования Императора Александра II, коснувшихся и Духовного ведомства. Изданная переписка его с Московским митрополитом Филаретом свидетельствует, что он принимал живое деятельное участие в разнообразных важных делах синодального и епархиального управления этого времени. Особенное внимание его привлекали вопросы о мерах к возвышению положения лиц Духовного ведомства – об улучшении духовно-учебной части, о правах монашествующих распоряжаться своим имуществом; к предпринятому по мысли митрополита Филарета переводу Священного Писания на русский язык Т<олстой> относился с крайней осторожностью. «Мы весьма счастливы, что в настоящее время он у нас, – писал о графе митрополит Санкт-Петербургский Григорий, – при всем затруднении, он много помогает нам и много действует в нашу пользу» [Здр<авомыслов> 1999].

Александра Осиповна Смирнова рассказывает о своеобразной ревизии, которую граф Толстой провел в бытность свою Тверским губернатором: «Раз он поехал в уездный город и пошел в уездный суд, вошел туда, помолился пред образом и сказал испуганным чиновникам, что у них страшный беспорядок. „Снимите-ка мне ваш образ! О, да он весь загажен мухами! Подайте мел, я вам покажу, как чистят ризу“. Он вычистил его, перекрестился и поставил его в углу. „Я вам изменю киоту, за стеклом мухи не заберутся, и вы молитесь; все у вас будет в порядке“. Ничего не смотрел, к великой радости оторопелых чиновников; и с чем приехал, с тем уехал...» [Гоголь в воспоминаниях 2011–2013. Т. 2: 233].

Толстой с сочувствием отнесся к патриотическому начинанию М.П. Погодина, когда тот начал выпускать журнал «Москвитянин». В 1841 году Погодин записал в своем дневнике: «Поутру был граф Толстой, с которым много говорили о России нынешней и прошедшей. Журнал ваш запретят, сказал он, потому что в нем слишком ясен Русский дух и много Православия. Есть какая-то невидимая, тайно действующая сила, которая мешает всякому добру в России. Верно, она имеет свое начало в чужих краях, трепещущих России и действующих чрез золото» [Там же: 472]. В 1832 году известный государственный деятель Н.А. Муханов засвидетельствовал в своем дневнике, что граф Толстой нашел общий язык с А.С. Пушкиным в вопросе о патриотизме[2].

В 1833 году Толстой женился на дочери князя Георгия Александровича Грузинского Анне Георгиевне. Брак этот был не совсем обычен. А.О. Смирнова пишет о Толстых в своих записках: «Тридцати пяти лет княжна вышла замуж за графа Александра Пет<ровича> Толстого, святого человека. Он подчинился своей чудовине (чудачке. – В. В.) и жил с нею как брат» [Там же: 232]. Анна Георгиевна была правнучкой грузинского царевича Бакара; как и Толстой, она была прямым потомком Вахтанга VI, царя Грузии, и приходилась своему мужу четвероюродной сестрой.

У Толстых была своя домовая церковь, в которой среди многих редких икон находился образ Всех святых Грузинской Церкви, где лики были писаны с изображений, взятых из древних рукописных книг. А.О. Смирнова сообщает, что у них квартировали семинаристы, которые «составляли препорядочный хор и пели простым напевом. Граф вывез дьяка из Иерусалима; это был такой чтец, что мог только сравниться с дьяком Им<ператора> Павла Петровича; слова выкатывались как жемчуг» [Там же: 233].

Граф Толстой был другом и дальним родственником Н.В. Гоголя[3], который умер в его доме. В литературоведении за ним закрепилась несправедливая репутация человека, сыгравшего в судьбе писателя роковую роль. Нередко можно встретить ссылку на слова С.Т. Аксакова, считавшего знакомство с Толстым «решительно гибельным для Гоголя» [Там же: 748]. Однако если мы обратимся к личности графа и подробностям его отношений с Гоголем, то увидим иную картину.

О необыкновенной скромности Толстого говорят многие факты. Например, он потребовал от М.П. Погодина убрать упоминание о себе из его некрологической статьи о Гоголе. По этому поводу П.А. Плетнев писал В.А. Жуковскому в марте 1852 года, что граф Толстой «по христианскому смирению не желает, чтобы где-нибудь выставлено было имя его как человека, оказывавшего одолжение или помощь Гоголю. На этом основании печатно нигде не упомянуто, что Гоголь и жил у него в квартире» [Там же: 507]. Только после смерти Толстого стала известна его широкая, но тайная благотворительность.

Протоиерей Никандр Брянцев, лично не знавший графа, рассказывает, что ни разу не получал от него отказа в помощи бедным. «Но всякое даяние его, – пишет он, – мы обязаны были передавать, не упоминая о дателе. Это было непременное, непрестанно повторяемое условие от графа. „Если я узнаю, – говорил граф, – что о моих жертвах кто-либо, даже принимающий их, известен (то есть извещен. – В.В.), я прекращаю дальнейшее покровительство ведомому вами (то есть мною) делу“»[4].

Гоголя привлекало в Толстом многое, в частности, природная доброта, простота, скромность, религиозная настроенность души, склонность к аскетизму. Анна Васильевна Гоголь рассказывала В.И. Шенроку, биографу писателя, со слов брата, что граф Толстой носил тайно вериги [См.: Там же. Т. 1: 163]. По свидетельству Т.И. Филиппова, «он усердно исполнял все постановления Церкви и в особенности был точен в соблюдении поста, которое доводил до такой строгости, что некоторые недели Великого поста избегал употребления даже постного масла. На замечания, которые ему приходилось нередко слышать о бесполезности такой строгости в разборе пищи, он обыкновенно отвечал, что другие, более высокие требования христианского закона, как, например, полной победы над тонкими, глубоко укоренившимися от привычки страстями, он исполнить не в силах, а потому избирает по крайней мере такое простое и ему даже доступное средство, чтобы выразить свою покорность велениям Церкви…»[5].

По словам того же Филиппова, граф Толстой был одним из замечательнейших людей, встреченных им на жизненном пути. Его личность производила неизгладимое впечатление на всех, кто так или иначе соприкасался с ним. «Летом 1855 года, – рассказывает Филиппов, – мне пришлось чрез заочное посредство познакомить графа с И.В. Киреевским, от которого, по возвращении моем в Москву, вместе с благодарностию за устроенное мной знакомство, я услышал следующие, навсегда сохранившиеся в моем сердце слова: «Легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович»[6]. Князь В.П. Мещерский, редактор «Гражданина», считал Толстого одним из умнейших и образованнейших людей своего времени[7].

Взаимоотношения графа Толстого и Гоголя в корне отличались от всех светских, приятельских и литературных знакомств писателя; если в дружбе Гоголя с Аксаковыми, П.А. Плетневым, М.П. Погодиным, С.П. Шевыревым главную роль играли общие литературные интересы, а также их преклонение перед его талантом, то Толстой, по его собственным словам, «вовсе не являлся поклонником сочинений» Гоголя (из письма к сестре графине Софье Петровне Апраксиной от 4 февраля 1852 года) [Там же. Т. 3: 723]. Однако ему не была чужда сфера литературы и искусства: он был широко образованным человеком и, например, ценил и понимал поэзию.

Генерал А.О. Дюгамель, подружившийся с графом Толстым в 1825 году во время Аральской экспедиции, вспоминал: «Будучи молоды, мы в часы досуга наслаждались поэзией. Я читал ему наизусть некоторые стихотворения Шиллера, а он, в свою очередь, знакомил меня с стихотворениями Пушкина и научил ценить их»[8]. А.О. Смирнова пишет, что Толстой дружил «с монахами Греческого подворья, бегло читал и говорил по-гречески; акафисты и каноны приводили его в восторг; они писаны стихами, и эта поэзия ни с чем не может сравниться» [Там же. Т. 2: 233].

Начитан был граф Толстой и в духовной литературе. По словам Т.И. Филиппова, «он ежедневно и помногу упражнялся в изучении Св. Писания, знаменитых его истолкователей, а также в чтении бессмертных произведений великих отцов Церкви, из коих особенно любил св. Василия Великого как одного из величайших учителей вселенной и недостижимо высоких художников слова...»[9]. При этом святых отцов Толстой по большей части читал в оригинале (на греческом и церковнославянском языках). Среди его друзей и знакомых было немало писателей, ученых и государственных деятелей – Н.М. Карамзин, А.С. Пушкин, В.А. Жуковский, А.С. Хомяков, В.И. Даль, В. Гумбольдт, граф М.Н. Муравьев, граф И. Каподистрия. По должности обер-прокурора Св. Синода он знал всех иерархов Русской Православной Церкви, а также имел дружеские и официальные связи с церковными деятелями Запада и Востока. Т.И. Филиппов писал графине Анне Георгиевне Толстой в августе 1875 года: «Память о графе Александре Петровиче хранится благоговейно во всех тех монастырях Православного Востока, которые мне удалось посетить»[10].

В доме графа Толстого Гоголь познакомился с иеросхимонахом Сергием, насельником Афонского Пантелеимоновского монастыря, литератором, писавшим под псевдонимом Святогорец. Книгу его «Письма Святогорца к друзьям своим о Св. горе Афонской» Гоголь читал с удовольствием и учил автора держать корректуру. Весной 1850 года отец Сергий вспоминал об одном литературном вечере: «...Тут же мой лучший друг, прекрасный по сердцу и чувствам Николай Васильевич Гоголь <...> Я в особенно близких отношениях здесь с графом Толстым, у которого принят как домашний <...> Граф Толстой прекрасного сердца и очень прост. По знакомству он выслал экземпляр моих писем одному из городских священников Тверской губернии, и тот читал мои сочинения в церкви вместо поучений на первой неделе Великого поста…» (из письма к иеромонаху Антонию (Бочкову) от 28 апреля 1850 года) [Там же. Т. 3: 730]. Этим священником был, по всей видимости, ржевский протоиерей Матфей Константиновский, духовный отец писателя.

Трудно сказать, в какой мере граф Толстой влиял на Гоголя. Во всяком случае письма Гоголя к нему проникнуты тем же учительным тоном, что и по отношению к другим адресатам. Так, например, он писал ему 5 марта (н. ст.) 1845 года: «Все же, что ни говорил я относительно Великого поста и предстоящих вам подвигов говения и пощения, выполните с буквальною точностью, как бы она ни казалась вам не нужною или не идущею к делу. Наложите также на себя обет добровольного воздержания в слове во все продолжение этого времени...» [Гоголь 2009–2010. Т. 13: 22].

Со времени знакомства Гоголь неоднократно жил у Толстых – в Париже, в Москве на Никитском бульваре; возможно, он бывал в имении отца Анны Георгиевны в селе Лыскове. В одном из писем к ней Гоголь передает «глубочайший поклон» старому князю. Имение грузинских князей Лысково издавна славилось благолепием своих храмов и находившимися в них святынями. Около пятидесяти лет здесь сохранялся Крест святой равноапостольной Нины, просветительницы Грузии, который она получила от Матери Божией с повелением идти проповедовать христианство в Иверию, так называлась Грузия. В пяти верстах от Лыскова располагалась знаменитая нижегородская Макарьевская ярмарка, к которой Гоголь проявлял особенный интерес. В его записной книжке содержится выписка «О Нижегородской ярмарке», а также заметка «Сведения о Лыскове» (этими материалами Гоголь намеревался воспользоваться во втором томе «Мертвых душ»). Сразу после нее – запись: «Дела, предстоящие губернатору», навеянная разговорами с графом Толстым. В генерал-губернаторе из второго тома многие видели Александра Петровича. Гоголь относил его к категории людей, «которые способны сделать много у нас добра при нынешних именно обстоятельствах России, который не с европейской заносчивой высоты, а прямо с русской здравой середины видит вещь» (из письма к Н.М. Языкову от 12 ноября (н. ст.) 1844 года) и побуждал заняться государственной деятельностью.

В книге «Выбранные места из переписки с друзьями» к графу Толстому обращены семь писем-статей – больше, чем к кому-либо из других адресатов. Личная переписка Гоголя с Толстым была весьма обширна, но после смерти писателя граф, возможно, уничтожил свои письма. Во всяком случае, весной 1852 года он сообщает сестре, графине Софье Петровне Апраксиной, что, разбирая гоголевские бумаги, изымает свои и ее письма к покойному – действие, из которого некоторые исследователи вывели заключение едва ли не о «краже» Толстым рукописей второго тома. Подобное предположение противоречит мнению современников о личности графа Толстого. Так, например, В.А. Жуковский, чей нравственный авторитет был необычайно высок, справляясь у П.А. Плетнева об обстоятельствах смерти Гоголя, писал в марте 1852 году: «Где он жил в последнее время в Москве? Верно ли, что у графа? Если так, то бумаги в добрых руках, и ничего не пропадет» [Гоголь в воспоминаниях 2011–2013. Т. 2: 270].

До нас дошли два письма графа Толстого к Гоголю. Одно из них, из Парижа, датированное 5 августа (н. ст.) 1847 года, – ответ на письмо Гоголя из Остенде от 27 июля (н. ст.) того же года. В начале его Толстой передает наставления парижского доктора Груби, затем переходит к положению на Кавказе. Некоторые мысли и даже выражения графа Толстого созвучны гоголевским интонациям, особенно в «Выбранных местах из переписки с друзьями». «Дела Кавказские и многие другие, – пишет он, – очень, конечно, грустны, но этого рода события подходят к наказаниям праведнейшего Судии, подобным холере, неурожаям и т. п. Меня не столько огорчают приговоры и наказания, сколько ослепление, ведущее неминуемо к новым неведомым несчастиям. Меня ужасает всеобщее, единодушное и постоянное угождение всем презреннейшим страстям и похотям человеческим. И власти предержащие, и литераторы, и художники, и ученые, и промышленники, а в Риме, кажется, и сама Церковь – все дружно сами пустились и других тащат на широкий путь» [Гоголь 2009–2010. Т. 14: 405]. Широкий (то есть легкий) путь – антитеза пути узкому (трудному), как в православной аскетике называют путь ко Христу (См.: Мф. 7, 14).

И далее, упомянув о том, что он прочел новую и довольно подробную историю Испании от времен Филиппа II, граф Толстой сравнивает политику русского правительства с аналогичными моментами в истории испанской: «И на них возложено было многое от Провидения, и им следовало быть устроителями целой части света, и им даны были и многие силы, и всякие орудия, и мужество, и богатство; но они богатство обратили в роскошь неслыханную и небывалую, от которой весь высший класс пришел в совершенное расслабление и даже одурел (начиная с Царского дома), как в наказание за беспечность в Америке. Впрочем, чтобы я ни читал, везде мне чудится Россия...» [Там же: 406]. В ответном письме к графу от 8 августа (н. ст.) 1847 года Гоголь развивает эти темы.

Второе письмо графа Толстого к Гоголю – черновое и недатированное – писано в Москве и относится, очевидно, к концу января 1851 года Толстой сообщает Гоголю о разных московских новостях и общих знакомых, говорит о своей уединенной жизни и занятиях: «Большею частию я читаю и перечитываю давным-давно Вам известное – такое, что всегда ново и всегда питает» [Там же. Т. 15: 393].

Сразу после смерти Гоголя граф Толстой послал в Оптину Пустынь извещение и пятнадцать рублей серебром на помин души новопреставленного. Помня завет Гоголя, Толстой всю оставшуюся жизнь поддерживал дружеские связи с обителью. Он переписывался с Оптинским старцем преподобным Амвросием и собирался поселиться в Иоанно-Предтеченском скиту.

Промыслительные обстоятельства сопровождали и самую кончину графа. Летом 1873 года на обратном пути из Иерусалима он умирал в Женеве и отказывался исповедоваться и причащаться у местных священников. Оптинского инока отца Климента (Зедергольма), которому граф ранее много покровительствовал и которого он был крестным отцом, в несколько дней рукоположили во иеромонаха и отправили за границу. В Женеве он исповедал и дважды причастил Александра Петровича, который умер на его руках.

В сороковой день по кончине графа архимандрит Григорий (Палама) сказал о нем в Московском Донском монастыре: «Мне самому пришлось быть свидетелем его теплых молитв, его сердечного умиления при посещении им святых мест в Иерусалиме, его горячих и полных верою, любовью и упованием к Господу Богу слез, которыми он ежедневно орошал живоносный Гроб Спасителя нашего. Такое твердое хранение Православия во всей его неприкосновенной чистоте и теплая вера, какая была у покойного, в наш век всеобщего уклонения от истинного христианства и Православия делали его поистине одним из немногих избранных»[11].

Библиография

<Гиляров-Платонов>1896 – Письмо к протоиерею А.В. Горскому – Материалы для биографии Н.П. Гилярова-Платонова // Русское Обозрение. 1896. № 12.

Гоголь 2009–2010 – Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. / Сост., подготовка текстов и коммент. И.А. Виноградова, В.А. Воропаева. М.; Киев, 2009–2010.

Гоголь в воспоминаниях 2011–2013 – Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Полный систематический свод документальных свидетельств. Научно-критическое издание: В 3 т. / Издание подготовил И.А. Виноградов. М., 2011–2013.

(Здр<авомыслов К.>1999 – Толстой, граф Александр Петрович // Русский биографический словарь. Тобизен – Тургенев. М., 1999. С. 36–37.

Воропаев Владимир Алексеевич, доктор филологических наук, профессор, Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова, кафедра истории русской литературы, профессор