В кругу поэтов «пушкинской плеяды» почётное место не случайно отводится любимцу Пушкина Антону Антоновичу Дельвигу. Однажды Пушкин подарил ему статуэтку бронзового сфинкса, известного в древней мифологии получеловека полульва, испытующего путников своими загадками, и сопроводил подарок таким мадригалом:
Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?
В веке железном, скажи, кто золотой угадал?
Кто славянин молодой, грек духом, а родом германец?
Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!
Дельвиг вошёл в русскую литературу как мастер идиллического жанра в антологическом роде. «Какую силу воображения должно иметь, – писал об идиллиях Дельвига Пушкин, – дабы так совершенно перенестись из 19 столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутьё изящного, чтобы так угадать греческую поэзию». Пушкин почувствовал в поэзии Дельвига реалистическое изображение прошлого, историзм в передаче «детства рода человеческого».
В своих опытах Дельвиг шел от Н. И. Гнедича, который в предисловии к собственному переводу идиллии Феокрита «Сиракузянка» (1811) отметил, что «род поэзии идиллической, более, нежели всякий другой, требует содержаний народных, отечественных; не одни пастухи, но все состояния людей, по роду жизни близких к природе, могут быть предметом сей поэзии».
В своих идиллиях Дельвиг уносит читателя в «золотой век» античности, где человек живёт в гармоническом союзе с природой. Всё здесь овеяно романтической мечтой поэта о простых и неразложимых ценностях жизни, утраченных современной цивилизацией. Поэт изображает античность как неповторимую эпоху, сохраняющую для современного человека свое обаяние и рождающую тоску о том, что наш мир потерял. Его идиллии приближаются к жанровым сценкам, изображающим те или иные эпизоды из жизни поселян. Герои идиллий Дельвига наделены скромными добродетелями: они не умеют притворяться и лгать, драмы в их быту напоминают мирные семейные ссоры, которые лишь укрепляют прочность общинной жизни, силу дружеских чувств. Даже смерть в идиллии «Друзья» не омрачает их безоблачного счастья. Оно продолжается и за гробом:
Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце –
Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись,
Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью
Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде?
Други так ли там любят, как в старые годы любили?»
Что же услышим в ответ: по-старому родина наша
С новой весною цветёт и под осень плодами пестреет…
В «Идиллии» («Некогда Титир и Зоя, под тенью двух южных платанов…» 1827) Дельвиг повествует о любви юноши и девушки, которые скрепили брачный союз надписями своих имён на двух платанах. Шли годы, иссушая родники живой жизни, и вот под старость лет обрели Титир и Зоя вечный покой под их заветными платанами:
Чудо: пни их, друг к другу склонясь, именами срослися.
Нимфы дерев сих, тайною силой имён сочетавшись,
Ныне в древе двойном вожделеньем на путника веют;
Ныне в тени их могила, в могиле той Титир и Зоя.
Человек в идиллическом мире античности никогда не чувствует себя одиноким: с ним заодно и природа, и боги. В мире идиллии люди живут в полном согласии друг с другом. Ни богатство, ни знатность над ними не властны. Достоинство их определяют простые и ясные чувства дружбы, любви, добра, трудолюбия.
Но как только микроб обмана проникает в мир этих чистых отношений, наступает катастрофа. В идиллии «Конец золотого века» (1828) городской юноша Мелетий соблазняет пастушку Амариллу, и тогда всю страну постигает несчастье. Тонет в реке Амарилла, меркнет красота Аркадии, холод душевный гасит сердца поселян, разрушается навсегда гармония между человеком и природой.
Бедная наша Аркадия! Ты ли тогда изменилась,
Наши ль глаза, в первый раз увидавшие близко несчастье,
Мрачным туманом подёрнулись? Вечнозелёные сени
Воды кристальные, все красоты твои страшно поблекли…
Этот мотив в нашей литературе будет жить долго. Отзовётся он в стихотворении «Последний поэт» друга Дельвига Баратынского, оживёт в повести «Казаки» Л. Н. Толстого. А потом «золотой век» будет тревожить воображение героев Ф. М. Достоевского в сне Версилова из его романа «Подросток», в «весенней сказке» Островского «Снегурочка».
Благотворную роль сыграл Дельвиг в драматической судьбе своего друга – Е. А. Баратынского. В 1816 году за мальчишескую шалость Баратынского исключили из корпуса с правом поступать на службу только рядовым. В 1818 году, он вынужден был определиться солдатом в лейб-гвардии егерский полк, расквартированный в Петербурге. Здесь его особенно опекал Дельвиг, видя в нём второго после Пушкина поэта-«изгнанника».
Антологическая тема у Дельвига, как и следовало ожидать, послужила своеобразным мостиком к изображению русской народной жизни. Впервые русскую патриархальность с античной пытался соединить Гнедич в идиллии «Рыбаки». Антологический жанр восстанавливал в русской поэзии не только вкус к точному слову, но и чувство живого, патриархально-народного быта. В антологических сюжетах формировалось понимание народности как исторически обусловленного сообщества людей.
Вслед за Гнедичем Дельвиг пишет «русскую идиллию» «Отставной солдат» (1829). Драматическая форма её в чём-то предвосхищает народные диалоги в поэмах Н. А. Некрасова. На огонёк к пастухам выходит русский калека-солдат, бредущий домой из стран далёких:
Ах, братцы! Что за рай земной у вас
Под Курском! В этот вечер словно чудом
Помолодел я, вволю надышавшись
Теплом и запахом целебным! Любо,
Легко мне в воздухе родном, как рыбке
В реке студеной!…
Пригревшись у гостеприимного костра, отведав нехитрой пастушеской снеди, солдат рассказывает о пожаре Москвы, о бегстве и гибели французов:
Недалеко ушли же. На дороге
Мороз схватил их и заставил ждать
Дня судного на месте преступленья:
У Божьей церкви, ими оскверненной,
В разграбленном анбаре, у села,
Сожженного их буйством!…
Особое место в творческом наследии Дельвига заняли его «русские песни». Многие его упрекали в литературности, в отсутствии подлинной народности. Но эти упреки неверны, если вспомнить известный совет Пушкина судить поэта по законам, им самим над собою признанным. Дельвиг не имитировал народную песню, как это делали его предшественники, включая А. Ф. Мерзлякова. Он подходил к русской народной культуре с теми же мерками историзма, с какими он воспроизводил дух античности. Дельвиг пытался проникнуть изнутри в художественный мир народной песни. Он приближался к тому методу освоения фольклора, к которому пришёл вслед за ним А. В. Кольцов.
«Русские песни» Дельвига – «Ах ты, ночь ли, ноченька…», «Голова ль моя, головушка…», «Что, красотка молодая…», «Скучно, девушки, весною жить одной…», «Пела, пела пташечка…», «Соловей мой, соловей…», «Как за реченькой слободушка стоит…», «И я выйду на крылечко…», «Сиротинушка девушка…», «По небу тучи громовые ходят…», «Как у нас ли на кровельке…», «Я вечор в саду, младешенька, гуляла», «Не осенний мелкий дождичек…» – вошли не только в салонный, городской, но и в народный репертуар. «Соловей» своими первыми четырьмя стихами обрёл бессмертие в романсе А. А. Алябьева. М. Глинка положил на музыку специально сочиненную для него Дельвигом песню «Не осенний мелкий дождичек…». Заслуживают внимания и многочисленные элегические стихи Дельвига, занимающие промежуточное место между классической унылой элегией и любовным романсом. «Когда, душа, просилась ты…», «Протекших дней очарованья…» (стихотворение «Разочарование») до сих пор звучат в мелодиях М. Л. Яковлева и А. С. Даргомыжского. Дельвиг смело вводит в элегию античные мотивы, равно как элегическими мотивами наполняет романс. В итоге элегия приобретает сюжетный динамизм и языковое многообразие, теряет свойственные ей черты статичности и стилистической однотонности.
В русской поэзии Дельвиг прославился и как мастер сонета. Он не только стремился придать этой форме изящество и формальное совершенство, но и насыщал ее богатым философским содержанием. Таков, например, его сонет «Вдохновение» (1822), где звучит романтическая мысль об очистительном влиянии вдохновения, в минуты которого Бог дает душе поэта ощущение бессмертия:
Не часто к нам слетает вдохновенье,
И краткий миг в душе оно горит;
Но этот миг любимец муз ценит,
Как мученик с землею разлученье.
В друзьях обман, в любви разуверенье
И яд во всем, чем сердце дорожит,
Забыты им: восторженный пиит
Уж прочитал свое предназначенье.
И презренный, гонимый от людей,
Блуждающий один под небесами,
Он говорит с грядущими веками;
Он ставит честь превыше всех честей,
Он клевете мстит славою своей
И делится бессмертием с богами.
В историю Дельвиг вошел и как организатор литературной жизни. Он издавал один из лучших альманахов 1820-х годов «Северные цветы», а потом, в содружестве с А. С. Пушкиным, затеял издание «Литературной газеты», нацеленной против торгового направления в русской журналистике, против «коммерческой эстетики», утверждаемой в начале 1830-х годов бойкими петербургскими журналистами Булгариным и Гречем. «Литературная газета» Дельвига объединила тогда лучшие, «аристократические» литературные силы России. Но в 1830 году, в ноябре, она была закрыта за публикацию четверостишия, посвященного Июльской революции во Франции. Дельвиг, получив строжайшее предупреждение от самого Бенкендорфа, пережил тяжелое нервное потрясение, окончательно подорвавшее и без того слабое здоровье. Случайная январская простуда до времени свела его в могилу 14 (26) января 1831 года.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
