В череде общественных обременений встречаются временами такие, от которых никак не хочется отстраняться, пожимая плечами в духе «несомненно полезная инициатива, но я и так ужасно занят, чтобы активничать ещё и здесь». Вот почему, ещё толком палец о палец не ударивший, я так стремлюсь рассказать об идее, родившейся в Донецке не так давно, но уже развернувшейся во многих регионах нашей страны.
Всероссийский проект поддержки военнослужащих через книгу, культуру и живое участие общества «Солдатская библиотека» с подзаголовком «Книги помнят СВОих» – решение, вызревавшее с первых лет проведения Специальной военной операции. Создавая книжные фонды там, где лечатся получившие ранения военнослужащие, инициаторы проекта добиваются двух основных целей – душевного укрепления героев и возрождения в современном обществе фундаментальной традиции чтения бумажной литературы.
***
О психологической реабилитации участников локальных конфликтов в СССР заговорили ещё в период Афганской войны – юркие публицисты последних советских лет назвали «афганским синдромом» то, что в США десятью годами раньше называли синдромом вьетнамским. Локальные конфликты с их полу-придушенным «информационным сопровождением» (там строка, там абзац, а там «разоблачение» от какого-нибудь вездесущего «Огонька») штамповали ПТСР и другие нарушения ментальности, как на конвейере. Кто бы ни возвращался в общество из аномальных зон, каждый представлял собой гранату с полу-выдернутой чекой, готовой со звонким щелчком отлететь, открывая оперативный простор ударнику запала.
Американское общество получило от вьетнамских ветеранов «активностей» сполна: повышение разом и уровня бытовой преступности (насилия, кажущегося на первый взгляд немотивированным), и градуса протестной атмосферы в обществе. Мы на рубеже 1980-1990-х гг. от афганцев получили бы то же самое, если бы не исконные свойства русского человека… но страна, надо отдать ей должное, сменила-таки кожу, и запалом к перевороту ценностному и социально-политическому во многом послужила именно Афганская война. Современная социология сравнивает её с бикфордовым шнуром точно так же, как и Первую Мировую, и только потому, что вернуться с войны нельзя. Уходит один, а возвращается уже совсем другой человек: меняется внутреннее устройство, радикализируются взгляды, прочерчиваются совершенно иные траектории достижения целей, о которых в мирной жизни и не задумаешься. Путь силовой… кто-то, как всегда, радуется: вернутся парни – заживём!
Уже возвращались. И «чёрные кошки» были, и «лесные братья» по бывшим республикам с рейдами аж до Ленинградской области, и много чего, включая бандитизм и терроризм. Не поголовный, но с рецидивами через десятилетия. Не страшно пока? Поправимо. Навыки обращения с оружием, быстроту реакции, умение действовать жёстко у ветерана любого конфликта никто и никогда не отнимет. А как же законность? И снова радость радикалов: сокрушение любой легитимной бюрократии для них – собственный путь к власти. Руками банд.
***
…О том, как проявляется ПТСР, можно было спрашивать уже у ветеранов самой страшной войны – Отечественной, а если разбираться детально, то Второй и даже Первой Мировой. Они бы многое порассказали психологам, если бы говорили с ними хотя бы приблизительно на одном языке. Не случилось: единой терминологической базы выработано не было, а уж в СССР и вовсе относились к душевным терзаниям ветеранов и вовсе утилитарно. Кричит по ночам, плачет, пьёт, ругается, дерётся? В психушку. В ссылку. На каторжные острова какие-нибудь. Подальше от общества. С глаз долой. Но так с людьми во избежание тяжких последствий, затягивающихся на долгие десятилетия, а порой и меняющие историю страны, поступать явно не стоит.
В локальные конфликты запустили уже детей и внуков ветеранов Отечественной, и, надо сказать, что воспитаны они были соответствующим образом. Я вовсе не собираюсь ныть о популярных теперь на Западе «травмах», этих самых откровенно грошовых «шоках и трепетах», расчёсываемых до язв словесниками от вульгарной психологии. «Родители были жестоки и бесчеловечны со мной настолько, что я объявляю забастовку» - железобетонное основание для самого дешёвого инфантилизма.
Если рядом с вами выстрелом или миной разваливали человека, если вы видели куски человеческих тел, развешанные на деревьях и городских оградах, если вы лично отскребали их с асфальта и стен, укладывали в пакеты, слышали предсмертные стоны и хрипы с близкого расстояния, вплотную, и сами были и ранены, и контужены, и не пытались, но уже надеялись выжить хотя бы несколько секунд, не говоря уже о долгих часах, а то и днях и неделях, не то что годах, и сами прикладывали руку к тому, чтобы иные тела приобрели иные, не присущие им при жизни очертания (в специальных подразделениях предпочитают эвфемизмы слову «убить» - часто говорят «обездвижить», в современных частях – «обнулить»), можете считать, что ваш личный спуск уже взведён.
Принявшие боевое крещение на Великой Войне, и рады были бы быть помягче и повнимательнее к потомству, но в основном транслировали образ поведения начальства, эпитет «строгий» в отношении которого лично я применял бы как недопустимо мягкий. Война обесценила их жизни так, что в качестве компенсации они, к несчастью, «добирали» на жёнах и детях. «У отца была тяжёлая рука» - лучшее, что можно было услышать… необъяснимые истерические выбросы, а иногда и тяжёлое молчание, длящееся неделями, а то и месяцами были куда хуже порок ремнём, шлепков и пощёчин. «Отходчив» – это про ветеранов, которые могли попросить прощения за несдержанность из-за пустяков примерно на следующий день, а не, скажем так, через год или другой.
Люди из числа понимавших, что с ними сотворили, и что вообще с ними после войны происходит, пытались не срываться как минимум по откровенно мелким поводам. Кто-то глушил тревогу алкоголем и куревом, отъездами на охоту и рыбалку, а кто-то сдавался и рушил семьи, уходя в никуда, откровенно боясь причинить вред своим домашним и соседям внезапными вспышками неконтролируемого бешенства. «Встал не с той ноги» - не слишком адекватная характеристика для того, в теле которого сидят не рекомендованные к извлечению осколки, и боль от них практически постоянна, чей организм сотрясён до основания, потому что бесчисленное количество раз переживал ощущение полной погибели, боли, предельную усталость, страх, отчаяние, холод, бескормицу и бессонницу.
ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) коварно тем, что внезапно, как и любая духовная контузия. «Болит к смене погоды» – прямой аналог того, как мелькнёт где-то на периферии зрения что-то подсознательно воссоздающее атмосферу травмирующих обстоятельств (да хоть бы случайный прохожий, официант в кафе, билетёр в театре вдруг почему-то нациста или полицая напомнил), и поминай только свою прежнюю здравость. И трясёт, и корёжит, и сам себя не помнишь. Выворачивает наизнанку.
Страшно катапультироваться из натуры, страшно быть не собой, а загнанной тварью, и страшно потом возвращаться в себя, будто бы в чём-то виноват. Организм у нас ничего не спрашивает. Он сам себе хозяин, и только железная выучка и воля могут поставить заслон его капризам, закалить его, сделать не врагом, а другом… Понятия не имею о том, как работают именно военные психологи, потому что с моим поколением никто ещё особенно не работал. Экстрасенсы за доллары были, но специализированной и систематической работы не велось. Нужно будет, сам придёшь, и не то, что придёшь – прибежишь, и ещё умолять будешь о том, чтобы положили, ибо мало ли что. Но так, повторяю, на самотёк в государственном деле пускать работу с людьми нельзя. И мониторинг нужен, и профилактика, и, между прочим, социальная работа самого широкого профиля, потому что ветеран любого конфликта, включая Специальную военную операцию – это как минимум носитель ПТСР, а синдром этот «хорош» тем, что он всегда представляет собой взведённый ударно-спусковой механизм, и где и по какому поводу произойдёт спуск, не знает никто, включая носителя.
***
Как прийти в себя в обществе, отрицающем старую культуру, лезущем вон из кожи, чтобы усыпить себя одномерными интернет-мемами, откровенной пошлостью телешоу? Задача кажется неразрешимой, пока мы не вспоминаем о книгах. Другое дело, что многие ветераны СВО уже на книгах и не воспитывались. Так, в пределах школьного курса, из-под палки кое-что прочли, но интереснее рубиться в примитивные игры, а если читать какие-то тексты, то из комиксов. Родившиеся в третьем тысячелетии привыкли к автоматическому скроллингу полнейшей ерунды, и понятия не имеют не то, что о Книге Книг, но даже и о русской и мировой литературе, которой зачитывались их отцы, деды и прадеды. И прекрасно бы себя при этом чувствовали, если бы не различные исторические обстоятельства. Да, интернет сегодня выступает самым действенным, наверное, средством адаптации к окружающему торгашескому безумию, а книга скорее служит средством ухода от реальности, но это не значит, что мы должны потерять её и забыть о её существовании. Я лично знаю людей, которых выволокла литература. Великая русская и великая, между прочим, зарубежная, причём отъявленно ещё гуманистического периода, а не эпохи дегуманизации и десакрализации святынь.
Нет лучшего средства переключиться с повседневности на вневременные координаты действительности, чем книга и молитва, считают инициаторы «Солдатской библиотеки», и здесь они правы: сосредоточенность на боли вездесущий интернет преодолеть почти не способен, а литература, создающая феномен внутренней тишины, здесь практически панацея. Любое интернет-соединение в пору якобы продиктованного обстоятельствами налётов глушения то одного, то другого ресурса ненадёжно. Книга единственная не предаст, не рассыплется в руках и не растворится в эфире, и, если уж читатель решился не бросать её, доведёт историю до логической развязки или до открытого финала.
А как со временем? Вдруг уже выписка, а книжка ещё не дочитана? На этот счёт сработает главный принцип «СБ»: если хочется дочитать, а выписка уже вот-вот, солдат или офицер забирает книжку к себе насовсем, куда бы ни ехал, в отпуск или снова на передовую. Открытый фонд.
Единственное, что хорошо бы сделать ему, это сказать, что книжка с ним. А лучше всего – записать на телефон, пока он ещё на руках, несколько секунд (можно и с лицом предусмотрительно закрытым) на тему прочитанного. Так организаторы проекта лучше поймут, что в прочитанном оказалось целебным. Из первых, так сказать, рук.
***
То, что памятно мне из «книжных фондов» госпиталей и гражданских медучреждений 1990-2000-х гг., я даже обсуждать не хочу. И дело здесь не в «Лизе» или «Космополитене», засаленными и растрёпанными номерами которых с оторванными обложками полнились прикроватные тумбочки, и даже не в заткнутых за трубы парового отопления или спокойно лежащих на подоконниках стопках неведомо как очутившихся в российских местах общего пользования журналах типа «Плэйбой», а то и, прости, Господи, «Хастлер», а в том, что Евангелия или хотя бы книжки не массового образца было поискать и днём, и с огнём.
Раненые из более-менее читающих семей просили принести что-нибудь из домашних библиотек, а порой приносили что-то стоящее врачи с медсёстрами, понимая, наверное, что такого рода подношения действительно и переключают, и лечат.
СВО – первый постсоветский конфликт, в котором принимают участие люди, родившиеся уже в новом веке, и люди, надо сказать, свободного выбора вероисповедания. Множество среди них и православных, и, я бы сказал, генетически православных ребят, православных, сказал бы социолог, «латентно», то есть, скрыто от себя самих. И кто знает, какой переворот в душе вдруг наметится в измученной беспокойством душе от врачующих евангельских строк, знают лишь полковые и ротные священники.
***
Сегодня с проектом «Солдатская библиотека» сотрудничают уже не только в Москве и Московской области, но и в Санкт-Петербурге и Ленобласти, области во Псковской, Ростовской, Томской и Свердловской областях, а также в Камчатском и Красноярском крае, а также по трём областям войны – Луганской, Донецкой и Херсонской. Хотелось бы, конечно, увеличения списка этих 11-ти регионов, и кратного возрастания тех сорока библиотек, что уже созданы на местах. Готовы присоединиться к проекту Тульская, Калужская, Ярославская, Владимирская области, ведутся переговоры с такими областями, как Тверская, Смоленская, Нижегородская, Тамбовская, Липецкая, Костромская и Ивановская. Перспективы есть: в проекте более сорока человек под руководством советника исполнительного директора Российского военно-исторического общества, ведущего «Солдатского радио» в Донецке Дмитрия Линтера.
Проект горячо поддержан дорогим сердцу моему Фондом Славянской письменности и культуры, в здании которого я провёл множество счастливых минут в пору ещё до начала СВО: благотворительные вечера в поддержку восставших против киевской диктатуры республик были тогда моей обыденностью.
Но сбудется проект в лучших своих очертаниях только в том случае, если помимо РВИО, Фонда Славянской письменности и культуры, «ЭКСМО» и «НИКЕИ», в нём примут участие российские издательства, которым не просто захочется избавиться от залежалого товара на складах, а насытить изголодавшуюся по внутренней тишине натуру лучшими строками из возможных. Тут уже стоит говорить о высоте стандартов собираемого книжного фонда:
- никакой мутной эзотерики, презирающей, кажется, саму себя,
- никаких магических самоучителей для начинающих ведьм и сатанистов,
- никакого псевдоисторического «фэнтези»,
- никакой блудливой «фантастики», так и норовящей пуститься в постмодернистские игрища с трансгуманизмом и словоблудием на концепты, спешно сгенерированные AI,
- никакого бульварного «иронического детектива»,
- никакого претенциозного эротического бреда,
- никакого политиканства на исторические темы с призывами к построению «нового, принципиально отличного от старого мира»
в «Солдатской библиотеке» быть не должно.
Мы же считаем себя цивилизованными людьми, обладающими хотя бы зачатками вкуса? Если считаем, то при выборе книг, уважаемые издатели, будьте, пожалуйста, предельно корректны не только в отношении действующего законодательства, но и применительно к тому, как бы вы сами врачевали себя от нравственной изжоги, экзистенциальной дурноты.
Эпитета «духоподъёмный» я начал избегать ещё множество лет назад, как и эпитета «душевный». Всё это не то, как и «общеукрепляющий» и «ободряющий» из лексикона скорее советского. Я бы назвал книгу, предназначенную для солдата, даже не «поддерживающей», а товарищеской – той, с которой возможен разговор за полночь, и сон отлетает, потому что рядом с тобой несомненный друг.
Проект ждёт от нас именно товарищеские книги, и да благословится труд каждого из нас, если направлен он ко благу спасаемых нами от одиночества, подавленности и тоски. Так их раны уврачуются гораздо быстрее.
Сергей Сергеевич Арутюнов, доцент Литературного института им. Горького, научный сотрудник Издательского совета Московской Патриархии
.jpg)
1.