Когда гвардии прапорщик Сергей Петрович Косовороткин, немолодой уже, поджарый, с цепким взглядом сибирского охотника, попал добровольцем в зону проведения специальной военной операции, его появление в расположении вызвало двоякое чувство у молодых контрактников, только что прибывших из учебки, они смотрели на него с опасливым уважением, как на живой экспонат военной истории. Офицеры же, особенно те, кто был моложе, встретили его настороженно.
Сергей Петрович, и правда, был легендарным человеком. За его плечами лежали выжженные афганским солнцем перевалы, где он, ещё совсем «зелёный», выносил раненых сержантов и офицеров из-под обстрелов. Затем следовали две чеченские кампании – Грозный, блокпосты, засады в городе и на дорогах. Он нюхал порох так часто, как другие слышат аромат утреннего кофе. Боевой опыт его был не просто богатым – он был впаян в каждую его клетку, в скупые жесты, в тихий, спокойный голос, несвойственный командиру.
Но война, которую он знал, уходила в прошлое. Многое изменилось. Тогда была война с автоматными очередями, миномётными и артиллерийскими обстрелами. Теперь на передний край выходила война дронов – они роились в небе, как дикие пчёлы, злые, несущие смерть с высоты. Хитрая маскировка от незрячих глаз «птичек», новые средства связи, бесконечное соревнование электроники. И Сергей Петрович, которому шёл шестьдесят третий год, не стал брюзжать и цепляться за былое. Он сам вызвался ехать на обучение, часами сидел с молодыми операторами, изучая «Мавики» и «Орланы», «Суперкамы» и «Молнии», вникая в тонкости сбросов, FPV-пилотирования и сапёрное дело. «Век живи – век учись», – говорил он своим бойцам, поправляя очки, которые надевал только для работы с планшетом.
Он мог гонять подчинённых в хвост и гриву на учениях, требовать железной дисциплины, но никогда не обижал их, не унижал и не позволял это делать другим. Бойцы за это его и ценили. Тянулись к нему, как к отцу, зная, что Петрович поддержит и словом, и делом. Своих он не выдавал. Никогда. Это было для него законом.
Именно поэтому с первых же дней у него возник конфликт с командованием. Командир роты, капитан с маленькими бегающими глазками и ухоженными руками, и комбат, грузный подполковник, который появлялся на передовой лишь для фотосессии, смотрели на личный состав иначе. Для них солдаты были лишь инструментом, «расходником» и, что ещё хуже, статьёй дохода.
– Петрович, ты пойми, – вкрадчиво говорил капитан, вызвав прапорщика в штабной блиндаж. – Армия – это механизм. А механизм требует смазки. Если боец косячит – это не просто нарушение, это убыток. Забыл вовремя почистить автомат – штраф. Не так ответил командиру или начальнику расчёта – штраф. Дисциплина, она рублём лучше всего воспитывается.
– А если по уставу, товарищ капитан? – глухо спросил Сергей Петрович, глядя в стену поверх головы ротного.
– Устав, Петрович, для парадов писали, – вмешался в разговор комбат, выходя из-за занавески, которая была сделана из масксети. – А здесь свои законы. Солдат должен понимать, что за его косяк его карман ответит. Так он хоть думать будет.
Вскоре прапорщик узнал, что деньги, которые собирают с провинившихся, поступают к ротному казначею. Официально они шли на «общие нужды». Неофициально – никто не знал, куда.
Доходили до Петровича разговоры, что тем, кто отказывался платить или не имел денег, а то и принципиально не хотел участвовать в этом, грозило «обнуление».
Это слово, модное и циничное, вошло в лексикон роты быстро и прочно. Только смысл у него был далеко не метафорический. «Обнулить» – значило отправить человека туда, откуда не возвращаются. Никаких «дедовщин» с тасканием ящиков из-под снарядов и копки ненужных капониров. Это было слишком долго и хлопотно. Война давала более простой и недоказуемый способ.
Если находился упрямец, который, говорил «Нет у меня денег. И не будет», – участь его была решена. В следующем же боевом выходе он получал приказ, равносильный смертному приговору. Его могли отправить на поиск новых позиций в заведомо занятый врагом район. Могли назначить в «секрет» в серой зоне, откуда потом «забывали» снять.
А потом командир роты, глядя сухими, ничего не выражающими глазами, садился писать рапорт: «Гвардии ефрейтор такой-то, следуя приказу, геройски погиб при выполнении боевой задачи. Тело не эвакуировано в связи с интенсивным огнём противника. Невозвратные потери».
Слово «обнуление» имело свой жуткий смысл. Человека вычёркивали из списков живых, удаляли, как ненужный компьютерный файл, чтобы освободить место для следующего – более покладистого и платёжеспособного.
Особый цинизм эта система обретала, когда дело касалось раненых. Вслед за полученной выплатой – за контузию, за осколочное ранение, за потерю конечности – тут же появлялся «сборщик дани». Обычно это был молодой, но шустрый контрактник из приближённых ротного. Он звонил бойцу, ещё не оправившемуся от операции, ещё лежащему в госпитальной палате, и начинал:
– Слышь, брат, с выздоровлением тебя. Ты это, выплату-то не спеши домой отправлять. У нас в ротной кассе сейчас напряжёнка. Ротный просил собрать. Ты пойми, если не поможешь родному коллективу, то после госпиталя... ну, ты понимаешь, чем отказ пахнет. Позапрошлую неделю один такой умник нашёлся. Сказал «Не дам». Его в разведку послали, к лесополосе. В цинке теперь домой поедет. И мы тут ни при чём, война же. Так что ты подумай, брат. Свои же люди, коллектив. Отстегнёшь три сотни – и живи спокойно.
И люди платили. Платили, искалеченные физически и надломленные морально, чтобы их не «обнулили» по-настоящему, чтобы дали шанс вернуться к своим, к тем, кто ещё держался, чтобы просто выжить в этом аду, где смерть стала не просто риском, а инструментом наказания.
Была ещё одна сторона этой войны, которая добивала бойцов не хуже осколков. Связь. «Старлинки», без которых современный бой становился слепым и глухим, противник блокировал постоянно. Сигнал пропадал в самые критические моменты. И каждый раз, когда связь вставала, когда картинка с дрона превращалась в снег на экране, командование обвиняло бойцов. Не противника с его мощными системами РЭБ, не отсутствие нормального прикрытия, а именно их – операторов, связистов, простых пацанов, которые сидели в окопах и подвалах под постоянными обстрелами.
– Почему нет картинки? Почему «Старлинк» не работает? Вы там спите, что ли? – орал по рации комбат, не желая ничего слушать в ответ.
А потом следовало неизбежное: «Значит, будете покупать новые. За свой счёт. Чтобы ловили, где надо». И бойцы скидывались, высылали последние деньги с карточек, чтобы их же командиры не списали их в «невозвратные» за саботаж. «Старлинки» закупали пачками, хотя никто не мог объяснить, почему дорогостоящее оборудование, которое должно работать в условиях войны, выходит из строя так часто, и почему за это платят те, кто рискует жизнью.
Но ещё более дикими были случаи с дронами. Коптеры в небе над Запорожской степью не хуже саранчи облепили небо, и потери их были огромны. Противник охотился за каждым, сбивал «Мавики» из стрелкового оружия, глушил сигналы, ловил их в сети РЭБ. А бывало и проще: аккумулятор садился быстрее, чем оператор успевал отозвать «птичку» домой. Но командиры требовали одного: «Картинку! Сиди на точке до последнего! Мне нужна картинка!»
– Товарищ капитан, батарейка на нуле, если я сейчас не верну дрон, он упадёт в степи, – хрипел в мессенджер молодой оператор, вжимаясь в бруствер, записывая голосовое сообщение, пока рядом рвались мины и дроны-камикадзе противника.
– Не ной, сука! Работай! Пока не увижу, что там, на той стороне, никуда не улетай! – летел в ответ злой окрик.
И парень сидел. До последнего. Пока экран не гас, и коптер, послушный приказу, падал где-то в «серой зоне», чтобы стать трофеем противника или просто разбиться. А когда бойца, убитого горем, возвращали в тыловой район, его уже ждали.
– Ну что, герой? Где техника? – капитан смотрел на него с прищуром. – Утопил? Профукал? Значит, так. Коптер стоит триста сорок семь тысяч. Гуманитарка, между прочим. Люди из Москвы, из Тамбова, из Самары собирали, передавали, а ты? Ты обязан был его сберечь. Не сберёг – покупай новый. За свои деньги. Или не хочешь? Тогда мы тебя на другую точку отправим. Подальше. Где дронов ещё больше.
Никого не волновало, что приказ сидеть до последнего отдал сам командир. Что техника была передана волонтёрами, «гуманитарщиками», как их здесь называли, и по документам не числилась за ротой, а значит, не должна была списываться по акту, если уничтожена противником. Но командиры считали иначе. Они считали эти коптеры своими. Своей собственностью, своим активом, который приносит доход. А потеря актива – это убыток, который должен покрыть тот, кто его допустил. Даже если этот кто-то выполнял приказ.
Столкнувшись с конкретным фактом такого беспредела, Сергей Петрович пробовал поговорить с замполитом, но тот развёл руками – «нет доказательств, погибли при исполнении». Подал рапорт командиру полка, но тот бесследно исчез, а отношение к самому прапорщику стало насторожённым. Он ловил многозначительные взгляды, намекавшие, что и он может стать «невозвратным», если не перестанет «рыть землю». Сергей Петрович не раз слышал истории про «обнуление» и отъём денег. Однако весь его прошлый военный опыт восставал, не позволяя ему верить каждому рассказу о том, что пацаны влезают в долги, чтобы купить новый дрон вместо потерянного. Как отдают всю зарплату и выплаты, живут на сухпайках, лишь бы не попасть в разряд «должников», которых потом «обнулят».
А потом ранение настигло и его. Рота попала под миномётный и артиллерийский обстрел во время ротации. Сергей Петрович, прикрывая отход молодого оператора, получил множественные осколочные в ногу и плечо. Кровь, боль, эвакуация на израненной войной «буханке», операционная, и вот он в госпитале, в относительно чистой палате, на казённой койке.
Здесь, в госпитале, правда, которую он вроде бы знал, предстала перед ним во всей своей обнажающей наготе. В палате они лежали втроём: молодой оператор Витя с обожжёнными руками, сапёр Саныч, непрерывно кашляющий кровью, и молчаливый парень с загипсованной культёй вместо левой ноги, которого все звали просто Лёха.
Сначала они разговаривали мало, но когда разговорились, Сергей Петрович услышал то, от чего заныло сердце сильнее, чем раны.
– Я, Петрович, не хочу туда возвращаться, – хрипел Саныч. – Не к пацанам, нет. К пацанам хочу. А к этим... Вчера мне этот, «казначей», звонил. Намекал, чтоб я бабки перевёл, раз «трёхсотку» получил. Я послал его. А он говорит: «Ну, смотри, Саныч, вернёшься – обнулят. В расход пустим. Понял?» И ведь сделают, суки. Сделают. Пошлют куда-нибудь, откуда не возвращаются, и спишут на войну.
Витя молча кивнул. Его глаза, обведённые красными кругами от ожоговой мази, смотрели в одну точку.
– А у нас в подразделении, – подал он голос, – водитель, пацан, Колька, позавчера на мину наехал на квадроцикле, когда подвоз ребятам делал. Чудом выжил. Ранение получил. Эвакуировали. Теперь на Кольке долг висит. Двести тринадцать тысяч за ремонт этого квадроцикла. И кто уже успел посчитать этот ремонт – неизвестно. Откуда у него такие деньги? Мать одна, пенсионерка, и сестрёнка в школе учится. Говорят, будут ждать, когда выплаты ему придут за ранение. Если откажется – отправят на точку невозврата.
– А «Старлинки»? – горько усмехнулся Лёха. – У нас их уже три раза меняли. Каждый раз, как укропы их блокируют нам или сам Илон Маск, комбат орёт: «Саботаж! Сами виноваты!» И мы скидывались на новые. По десять тысяч с каждого. А кто не скинулся – того в первую очередь на вылазки. Одного так и не стало. Послали в лесополосу, сказали: «Проверь, есть ли там противник». И ведь знали, что там укропы сидят. Никто не ответил. Лёха замолчал, глядя в потолок. Потом продолжил, кивнув на свою культю:
– А я рад. Честно. В первую секунду, как увидел, что ноги нет, – орал матом, думал, жизнь кончена. А сейчас, здесь лёжа, понял: это свобода. Это цена моей жизни. Я её заплатил. Ногой. А не «обнулением» в какой-нибудь канаве. Они ведь, – он кивнул куда-то в сторону, – моих двух друзей так «обнулили». За то, что отказались бабки на ротного переводить с поступлением миллионов при подписании контракта. Послали на хер «казначея». На следующий день их и отправили на верную смерть. Когда они не вернулись, нам объявили: герои, невозвратные потери. Какие они герои? Они жертвы. Жертвы этих шакалов.
Он замолчал, сглотнув ком в горле. И продолжил, повернувшись к Сергею Петровичу:
– Нас же сюда за Родину посылали, за патриотизм. А мы что видели? Как эти... с улыбками шакальими гуманитарку, для нас присланную, воровали. Я сам видел, как старшина с ротным генераторы, бензопилы и тепловизоры грузили в «буханку» с гражданскими номерами. А нам говорили – перебои с логистикой. И коптеры, что волонтёры везли, они считали своими. Продавали их или на нас же вешали, когда мы их теряли под обстрелами. А как они над молодыми измывались? Деньги отбирали, просто так, «за неуставняк», а сами в тылу сидели, водку жрали. Если кто слово поперёк скажет – «обнуляли». Скажи мне, Петрович, какой это патриотизм? Они там, в штабах, языками треплют про дух и веру, а здесь, в окопах, за веру приходится жизнью платить, да не врагу, а своим же.
Сергей Петрович молчал. Он лежал на спине, глядя в белый потрескавшийся потолок, и чувствовал, как внутри у него что-то обрывается. Тот внутренний стержень, который держал его все эти годы, на всех этих войнах, начинал вибрировать и крошиться. Он воевал за страну, за солдат, за тех пацанов, что рядом. А оказалось, что внутри самой армии, как раковая опухоль, разрослась эта мерзость, пожирающая всё, ради чего он шёл на фронт.
– Я, Лёха, тебе вот что скажу, – глухо ответил он, наконец. – Я тоже много чего видел. В Афгане видел, как «духи» пленных пытали. В Чечне видел, как боевики сёла вырезали. Но чтобы свои… чтобы так, исподтишка, с холодным расчётом – этого я не видел. Никогда. Чтобы за коптер, который бабушки на свои пенсии купили, пацанов убивали... Это уже не война.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Но пока я жив, я и своим пацанам спуску не дам, и этим шакалам тоже. Вернусь – буду биться. Рапорт напишу, в военную прокуратуру, до Москвы дойду. Пусть проверяют, откуда «невозвратные» берутся и куда гуманитарка девается.
– До Москвы, Петрович? – горько усмехнулся Саныч. – А оно тебе надо? Тебе ж шестьдесят два. Тебе бы внуков нянчить. А ты будешь с ними воевать? Они же тебя самого «обнулят». Пошлют куда-нибудь, и поминай, как звали. Будут у них очередные «невозвратные потери».
– Пусть попробуют, – сказал Сергей Петрович, и в голосе его зазвенел металл былой, афганской закалки. – Я из Афгана живой вышел. Из двух чеченских кампаний вышел. И из этого дерьма выйду. И их выведу. Тех, кто выживет. А те, кто на крови наживается... Если Бога не боятся, я им судьёй стану.
В палате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было только, как за стеной глухо гудит вентиляция и где-то далеко, затухая, плачет раненый. Трое искалеченных солдат смотрели на старого прапорщика, и в их глазах, полных боли и ужаса от пережитого, затеплился слабый, робкий огонёк надежды. Надежды на то, что справедливость ещё не умерла, что есть ещё на этой исковерканной, политой кровью земле люди, для которых слова «честь» и «долг» – не пустой звук, даже когда вокруг всё рушится, гниёт и продаётся. Даже когда свои становятся страшнее врага.
В пункт временной дислокации Сергей Петрович вернулся через два месяца. Нога ещё ныла на погоду, плечо плохо слушалось, но справка о ранении и разрешение на дальнейшую службу от военно-врачебной комиссии лежали в кармане куртки. Встретили его свои – кто хлопнул по спине, кто просто кивнул с усталой радостью. Но уже через час, едва он успел разобрать вещи в своём блиндаже, к нему подошёл щуплый юркий паренёк с заискивающей улыбкой – ротный «казначей», которого пацаны за глаза звали Кошельком.
– С выздоровлением, гвардии прапорщик, – затараторил он, озираясь. – Тут это, дело есть. Ротная касса, сам понимаешь, не резиновая. Пока ты на больничном был, общая копилка пустовала. Надо бы пополнить. Триста тысяч. Так сказать, твоя «десятина» в нашу общую победу, Петрович.
Сергей Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, от которого Кошелёк неуверенно переступил с ноги на ногу. А потом прапорщик выдохнул такую трёхэтажную матерную конструкцию, что даже бывалые бойцы, курившие неподалёку, притихли. Он не повышал голоса, он просто вбивал каждое слово, как гвоздь, в это сытое личико.
– ...понял, паскуда? – закончил он свою тираду. – Пошёл вон с глаз моих.
Он оттолкнул остолбеневшего «казначея» плечом и тяжёлым шагом направился к блиндажу ротного. Ротный сидел за столом, на котором стоял компьютер и громоздились коробки с волонтёрской тушёнкой.
– Чего хотел? – буркнул он, не поднимая головы.
Сергей Петрович, не стесняясь в выражениях, выложил ему всё, что думает о поборах, о «казначее», о Кольке-водителе с его долгом за квадроцикл и о ребятах, которых «обнулили». Ротный слушал, поигрывая желваками.
– Ты, Петрович, старый уже, – наконец процедил он, поднимая глаза. – Воевать разучился? Или жить надоело? Не лезь не в своё дело. Понял? Тут война – это бизнес.
– А я думал, тут Родина, – спокойно ответил прапорщик. – И письмо я уже отправил. В ФСБ. В Москву. Пусть теперь разбираются, чей это бизнес.
Ротный дёрнулся, как от пощёчины. Медленно, очень медленно он отодвинул ящик стола, достал пистолет и, передёрнув затвор, приставил ствол ко лбу Сергея Петровича. В блиндаже повисла звенящая тишина, слышно было только, как за стеной надсадно кашляет генератор.
– Ну что, старик, – прошипел ротный. – Тогда нам пора прощаться. Дурак ты. Зря письмо написал.
Но Сергей Петрович только и ждал этого мгновения. За годы войны он научился читать такие движения. Он не стал дёргаться назад. Он рванул вперёд и вверх, ловя кисть противника. Приём, отточенный ещё в Афгане до автоматизма, сработал мгновенно: резкий выкрут, и тяжёлый «Макаров» оказался в его руке. Палец сам нашёл спусковой крючок. Он не думал, не целился – просто нажал.
Выстрел в замкнутом пространстве грохнул так, что заложило уши. Ротный, не издав ни звука, мешком рухнул на пол, заливая кровью ящики с волонтёрской тушёнкой. Всё было кончено. Жизнь командира роты, главного поборника и шакала, оборвалась. А вместе с ней, в это самое мгновение, оборвалась и его собственная жизнь.
Сергей Петрович продолжал держать пистолет. Руки тряслись, но в голове уже прояснилось – адреналин схлынул, уступая место ледяной пустоте. Он знал, что ему грозит трибунал. Он выскочил из блиндажа, будто там, под открытым небом, было легче дышать.
Солнце уже садилось, заливая серое, израненное снарядами поле неожиданно мягким, золотистым светом. Небо было чистым, высоким, мирным. Таким небо бывает только в глубоком тылу, там, где не рвутся мины.
Он посмотрел на это небо и судорожно вздохнул. Мысленно попросил прощения у мамы, у жены, у внуков. И у пацанов своих. Только сейчас до него дошло, что невольным свидетелем всей этой страшной сцены стал водитель ротного.
Петрович обернулся на вход в блиндаж. Из него показался тот самый молодой контрактник. Он замер, глядя на пистолет, который Петрович судорожно сжимал в руке.
Петрович будто очнулся, разжал пальцы, и пистолет тяжело упал в траву. Он тяжело опустился на ящик из-под снарядов. В голове гудело. Достав рацию, он вызвал батальонного медика, чтобы тот зафиксировал всё, как есть. Пока он ехал. У блиндажа собрались бойцы. Доложили комбату, командиру полка.
Приехала военная полиция и Петровича увезли. Комбат, который сам был в доле с ротным, попытался было замять дело, списать всё на несчастный случай или «бойцовские разборки». Но через три дня, приехали сотрудники ФСБ.
Работали «визитёры» быстро и жестко. Комбата, который заметал следы, взяли прямо в штабе. За ним — ротного казначея, заместителя командира по тылу, который воровал вместе со своими подельниками, и ещё трёх приспешников. Тех, кто думал, что их жизнь и дальше будет сытой и беззаботной, покуда идет война. Увозили их затемно, и, говорят, ротный казначей так трясся, что его вырвало прямо в машине.
Нашёлся рапорт, который прапорщик отправил ещё до ранения. Во время обысков в подразделениях, на складах и в личных гаражах подельников находили и запчасти на машины, и квадроциклы, и прочую технику, которую списывали как «уничтоженную». Обнаружили даже новенькие «Старлинки» и партию коптеров, которые так и не дошли до передовой, осев в руках преступников.
Спустя несколько месяцев состоялся суд над гвардии прапорщиком Косовороткиным. Запорожский гарнизонный военный суд заседал при полном зале. Суд принял к сведению все показания свидетелей, прошлые заслуги прапорщика, его награды. А показания водителя командира роты решающими в этом деле.
Действия прапорщика были квалифицированы как необходимая самооборона. Петровича освободили в зале суда. Он вышел под тихий гул одобрения.
Антон Геннадиевич Хрулёв, член Союза журналистов и Союза писателей России, ветеран боевых действий, участник СВО
