1.
- Ну что там?! Жив Пантелей Прокопьич?
- Жив! – отвечаю я.
- Уже оскотинился? Мародёрствует?..
Едем с товарищем в трамвае. Знает: читаю «Тихий Дон», интересуется: что там.
Вокруг имени Шолохова время от времени годами слышался неприятный шум, с присвистом скандала. То ли он украл рукопись, то ли не украл. Трясина зыбкая чьими-то стараниями, не река хрустальная. Возможно, потому с юности и не перечитывал. Но вот пришло время – с интересом вдумчивым и с ошеломлением – вновь от корки до корки. Перед глазами моими, запечатлённое до конца истории большим художником, прожило свою жизнь яркое многокрасочное пространство полное живых судеб, запахов, пейзажей, показанное через крепкое увеличительное стекло.
Инок-профессор Алексей Лосев в своём «Гомере» замечает: «Только очень наивный читатель Гомера может относиться к «Илиаде» и «Одиссее» как к обыкновенным литературным произведениям». Пора, кажется, так сказать и о «Тихом Доне», если ещё не сказано: наивно относиться к роману как просто к литературному произведению. Роман, стоящий в одном ряду с другими, пребывает как бы и несколько в стороне, в ином пространстве.
Тайну «Тихого Дона», который изучен «вдоль и поперёк», почти построчно, вижу не в авторстве, - это отвлекающий фактор, - а в понимании его сверхзадачи. Сформулирую пока так: как история о полуграмотном и неверующем казаке Григории Мелихове, жившем примитивной, чтобы не сказать, вполне полудикой жизнью, стала историей о человечестве и человечности? Всё время ускользающий Гомер, «изученный и переизученный», нам в помощь.
Гомер явлен человечеству на пороге в тёмные века, когда обрушилась цивилизация бронзового века, исчезла письменность. Мир затянуло толстым льдом беспамятства. «Илиада» и «Одиссея» сохранены как бы чудом в устном изложении аэдами – каликами перехожими и рапсодами – профессиональными актёрами. В VI в. до Р.Х. специально для записи поэм Гомера, для фиксации на пергаменте его сложного дактилического гекзаметра, была создана письменность, впервые в мире с обозначением гласных. Не для хозяйственных нужд, как обычно, «не для бизнеса, а для поэзии» [1]. Поэмы исполнялись на перекрёстках, во дворцах и на площадях. Они стали фактором геополитики, расширяя ойкумену, повлияв особым образом на Александра Македонского, который буквально спал, держа под подушкой список «Илиады», подаренный Аристотелем. На фундаменте поэм Гомера выросла грандиозная эллинская культура, которая только одна и могла в свой час впитать учение Христа, отвергнутого иудеями. Евангелие говорит прямо о том, что Христос вышел на служение миру к Распятию ровно в тот момент, когда среди Его почитателей появились эллины: «Из пришедших на поклонение в праздник были некоторые Еллины. Они подошли к Филиппу <...>, говоря: господин! нам хочется видеть Иисуса. Филипп идёт и говорит о том Андрею; и потом Андрей и Филипп сказывают о том Иисусу. Иисус же сказал им в ответ: пришел час прославиться Сыну Человеческому» (Ин 12:20-23). Твёрдо можно говорить о том, что Гомер был явлен грекам по промыслу Господа Бога в деле спасения рода человеческого «<...> чтобы мир спасен был чрез Него». (Ин. 3:17). Поэтому зря некоторые православные так уж сильно сердятся на Достоевского «за похвалу язычеству», прослышав о том, что тот в полемике с братом в свои 19 лет ему написал: «Вот как я говорю: Гомер (баснословный человек, может быть как Христос, воплощенный Богом и к нам посланный) может быть параллелью только Христу… Ведь в «Илиаде» Гомер дал всему древнему миру организацию и духовной и земной жизни, совершенно в такой же силе, как Христос новому».
Сопоставление эпопей Гомера и Шолохова тем не случайней и оправданней, что авторство произведений обоих приписывалось самым разным людям. При этом оба подвергались длительному поношению недоброжелателей.
В качестве альтернативных сочинителей (соавторов) «Илиады» и «Одиссеи» в античности обозначался ряд имён и групп. Поэмы Гомера, впервые записанные при тиране Писистрате, обрели нынешний вид, «очищенные от накипи», разбитые каждая на 24 главы (по количеству букв в алфавите), трудами учёных Александрийской библиотеки во II в. до Р.Х.
Гомера сбрасывали «с корабля современности» ещё до стараний критика Зоила. Но Зоил превзошёл предшественников, оттачивая на Гомере злое остроумие, отыскивая нестыковки и несуразности, и получил за то прозвание «бича Гомера» и «собаки красноречия» [2], стал именем нарицательным. В ХVIII в. Нового времени аббат д'Обиньяк доказывал, что Гомер как индивидуальная личность никогда не существовал, слово «гомер» означает «слепец», а то, что считают поэмами Гомера – это «собрание песен слепцов», аэдов, калик так сказать перехожих [3].
Совершенно замечательно, что о «Тихом Доне» совсем ещё недавно писали как о проекте ОГПУ «Михаил Шолохов».
Соображение аббата получило научное расширение в 1795 году в труде филолога Ф.-А.Вольфа. Тогда и был обозначен «гомеровский вопрос», который со временем породил два непримиримых лагеря учёных – «аналитиков», расчленяющих «Илиаду», якобы созданную разными авторами, и «унитариев», которые отстаивают целостность поэмы; спор «аналитиков» и «унитариев» ведётся с переменным успехом 230 лет, и не завершён. Любой однозначный ответ на «гомеровский вопрос» содержит в себе противоречие. И это показал А. Ф. Лосев. Если автор один, тогда почему в поэмах такое количество нестыковок и противоречий? Но если авторов множество, то каким образом достигнута цельность и единство художественного плана произведений, причём такой художественной силы?
В древности авторство поэм приписывалось никак не менее чем семи людям или группам. Желающих приписать авторство «Тихого Дона» «неизвестному гению», но не Шолохову, многократно больше – если считать не только литераторов, но и хуторских скептиков и проходимцев.
Одно за другим имена «доказательно» открывались и выкладывались на стол как карты из рукава фокусника. Все карты оказывались биты, и тогда вновь вытаскивали первую: наша песня хороша, на колу мочало: «Автор «Тихого Дона» писатель Фёдор Крюков, белый офицер, умерший в 1920 году от тифа...».
Увы, начало положил А. И. Солженицын. В борьбе с коммунизмом Александр Исаевич бил по ключевым точкам. Злые языки твердят, что вызвано личной обидой: Шолохов высказался против Ленинской премии за «Ивана Денисовича», вот Солженицын и махнул дубиной, написав предисловие к инициированному им исследованию «Стремя «Тихого Дона» [4]: «Перед читающей публикой проступил случай небывалый в мировой литературе. 23-х-летний дебютант создал произведение на материале, далеко превосходящем свой жизненный опыт и свой уровень образованности (4-х-классный)... Книга удалась такой художественной силы, которая достижима лишь после многих проб опытного мастера... Тогда – несравненный гений?..» Надо бы Александру Исаевичу ответить самому себе: «Да, несравненный гений!», - и молча снять шляпу, уточнив, что 4 класса – это всё-таки гимназических. Примерно столько же в гимназии проучился Иван Бунин. У Андрея Платонова обучение – цпш и четырёхклассная школа. А у Максима Горького формальное образование так и вовсе описывается формулой: «два класса, четыре коридора». Так что не аргумент. Шолохов умудрился послушать ещё и лекции В. Шкловского. А.И. Солженицын долго напирал, что у Шолохова нет черновиков: «никому никогда не предъявлены, не показаны черновики и рукописи романа». Бумерангом Солженицыну вернулось его фантазийное раздражение, когда советские газеты взялись пропечатывать, что автор «Архипелага ГУЛАГ» вовсе и не автор, ибо физически невозможно в одиночку добыть и переварить такой объем материалов в советских условиях, поэтому, ясно как день, материалы собирались и обрабатывались западными спецслужбами, ЦРУ. Посему: «Солженицын» – псевдоним, под которым скрывается туча авторов. Интересно, что версия до сих пор жива. Как бы всерьёз вдруг не был поставлен «солженицынский вопрос», по примеру «гомеровского», «шекспировского» и «шолоховского» (сарказм).
Противники Шолохова не смирились и после того, как черновики романа были обнаружены в 1999 году и их факсимиле опубликованы [5]. Почерк-то его, – говорили и говорят, – но писал под диктовку! Ошибки и описки такие, что автор бы не допустил. То есть всерьёз предполагают, что тот бездумно копировал. Но при этом сообщают, что Шолохов переделывал текст так безжалостно, как только может человек, обращаясь с чужим текстом. Противоречия в этом не видят. Поныне всплывают статейки типа: «Плагиат Шолохова доказан». Не убедили ни черновики и комментарии к ним, ни компьютерные исследования.
И не убедят: зоил – это призвание.
2.
- Прокофий-то? – переспрашиваю. – В прошлом, – говорю, – всё. Сейчас птахам-соловьям завидует. «Ни войны, – говорит, – им, ни разору...».
А как по мне, так совершенно мне ясно, что четыре книги «Тихого Дона» и его «Донские рассказы» написаны одним пером, спеты одним голосом (хоть, порой, и в разной акустике бытия), изваяны кистью одного художника, пейзажи пропущены через радужки одних и тех же глаз. Знатоки и ценители умеют отличать руку одного деревенского мастера, изваявшего конёк для крыши, от другого. А тут-то!
В череде «Донских рассказов» уже совершенно чётко заметно объёмное романное мышление Шолохова. Вот, навскидку, рассказ «Родинка» (1924, Шолохову 19 лет, как и Достоевскому, который неординарно мыслил о Гомере). Картины пропущены через то же сияние глаз, что и в «Тихом Доне», та же стилистика и в прочих шолоховских сочинениях – и в «Поднятой целине» и в «Они сражались за родину». ИИ докажет, когда дозреет. Пусть и на накипь укажет, если вдруг прилепилась.
Итак, «Родинка». Поэзия природы: «... лёг на траву, заплаканную, седую от росы»; понимание зверя: «Из бурелома на бугор выскочил волк, репьями увешанный. Прислушался, угнув голову вперёд (потревожили выстрелы); сочувственное понимание старости «Шаркал по мельнице, с трудом передвигая несуразное, от костей отстающее тело»; характерное: «Под тулупом спал наискось, распахнувши рот, в углах губ бороду слюнявил слюной, клейкой и теплой»; подробности сложно протекающего боя: «Издалека увидел молодое безусое лицо, злобой перекошенное, и сузившиеся от ветра глаза... Атаман выстрелил в нараставшую черную бурку... ... Николка бурку сбросил, стреляя, перебегал к атаману ближе, ближе… ». Как и в «Тихом Доне», в «Родинке» переживающий взгляд на мир с многих точек зрения, включая волчий. В «Родинке» апофеоз чудовищности Гражданской, смертоубийственная схватка отца и сына. Отец обретает сына, убив его, узнав по родинке; стреляется из того же маузера. Тема «Отец и сын» и далее в рассказах, причём совершенно разнообразно: «Продкомиссар», «Бахчевик», «Шибалково семя». Но это тема и «Тихого Дона». Если угодно, некое пророческое видение есть в том, что выживают в эпопее дети-мальчики – сын Мелехова, и сын бандита Фомина. Им и Родину в 41-м защищать.
А женщины?..
Первый девичий портрет – в рассказе «Пастух» (1925), Шолохову 20 лет.
«Рядом с Григорием шагает Дунятка – сестра-подпасок. Смеются у неё щеки загоревшие, веснушчатые, глаза, губы, вся смеется, потому что на красную горку пошла, ей всего-навсего семнадцатая весна, а в семнадцать лет все распотешным таким кажется...». В рассказе «Шибалково семя» (1924) физиология женских родов. Рассказ написан как монолог, новаторски: речь собеседницы напрочь отсечена, такое будет возникать и в «Тихом Доне». Но вот роды в изложении Якова: «....слезы у ней по щекам, а сама вся зеленью подернулась, глаза выпучила, тужится, ажник судорога её выгинает». Прежде в нашей литературе у Льва Толстого в «Анне Карениной», у кого-то ещё?
«Донские рассказы» это как бы родничок, из которого и вытекает грандиозный «Тихий Дон», как из родника в Новомосковске вытекает Дон Великий.
Можно б соотнести разнообразие и великолепие женщин Шолохова и Гомера – красавицу Аксинию с Еленой Прекрасной; благородную жену Гектора – Андромаху и жену Григория – Наталию; Дарью Мелихову, казнившую убийцу своего мужа, и воинственную Афину; Фетиду, хлопочущую о сыне Ахиллесе, и Ильиничну...
Любовь как корень двух эпопей – Брисеида, отнятая у Ахиллеса, и Аксиния, отнимемая у мужа, отнимаемая Листницким у Григория, отнятая пулей.
Как-то спросили Шолохова: «Михаил Александрович, вы так хорошо разбираетесь в женской психологии, откуда?» – «Я?.. Да я их совсем не понимаю». – «А как же вы пишете?!» – «А это касается не только женщин. Вот у человека есть какое-то гудение, какое-то излучение, и по нему я вижу, какой он есть на самом деле...».
Ого! Это понятно или нет? Кому-то наверное нет. Такой вот дар Божий, простите за сравнение, как через флешку погружаться в чужое сокровенное, видеть и чувствовать мир через чужие глаза. Примечательно в этой связи мнение о Шолохове Павла Кудинова. В 1919 году – руководитель Вёшенским восстанием, выведен в романе под своим именем. Эмигрировал, как многие тысячи казаков. В 1944 получил срок за восстание и отсидел 10 лет, вернулся в Болгарию. Шолоховед Константин Прийма вёл переписку. Кудинов поведал: «... И многие рядовые, и офицеры допытывались у меня: «Ну, до чего же всё точно Шолохов про восстание написал. Скажите, Павел Назарьевич, не припомните, кем он у вас служил в штабе, энтот Шолохов, что так досконально всё мыслию превзошёл и изобразил». И я, зная, что автор «Тихого Дона» в ту пору был ещё отроком, отвечал полчанам: «То всё, други мои, талант, такое ему от Бога дано видение человеческих сердец и талант».
Каждого героя «Тихого Дона» есть за что пожалеть и за что полюбить, почти каждого. Точно как и у Гомера. Все точки зрения равны между собой и никак не зависят от убеждений и симпатий самого Шолохова.
Но вот как дивно у него о монархическом чувстве выведено. Внутренний монолог Евгения Листницкого: «... и именно поэтому тогда зимой, в Могилеве, когда я увидел в автомобиле свергнутого императора, уезжавшего из ставки, и его скорбные губы и потрясающее, непередаваемое положение руки, беспомощно лежавшей на колене, я упал на снег и рыдал, как мальчишка…»
Лишь «волчиное сердце» в человеке не приемлет, как и Гомер. Гомер «порицает» Ахиллеса, когда тот, мстя за смерть Патрокла, бросает в погребальный костёр пленных «двенадцать знатных юношей троянцев», перерезав им горло: «Острою медью зарезал, свершив нехорошее дело».
Мелихов, героически воюя, на дух не приемлет сопутствующих мерзостей войны – грабежей, расправ над пленными, мародёрств, изнасилований. Сталкиваясь, пытается пресечь. Он лишён религиозного чувства, но не нравственного. А насильники, развязывая его после изнасилование взводом полячки Франи, вдруг о Христе вспомнили, но как! «Вякнешь кому - истинный Христос, убьем!».
В романе Шолохова есть этакий демон смерти в казачьем обличье, лысый чорт, остроумно прозванный Чубатым. Совершенно эпическая фигура, соотносимая в «Илиаде» с подобием Ареса, чудовищного бога кровавой неуправляемой войны, любителя войны ради войны, когда пролите крови – в сладость. Григорий замечает ему: « - Волчиное в тебе сердце, а может, и никакого нету, камушек заместо него заложенный. – Могет быть, — охотно соглашался Чубатый». У него постоянно смеющиеся глаза, его кони боятся, спрашивает Григория: «- Хошешь, голову срублю?.. Убью и не вздохну, — нет во мне жалости! — Глаза Чубатого смеялись, но Григорий по голосу, по хищному трепету ноздрей понял, что говорит он серьезно...» Чубатый учит его: «– Человека руби смело. Мягкий он, человек, как тесто.. Поганый он, человек... Нечисть, смердит на земле, живёт вроде гриба-поганки». Чубатый убивает пленного, Григорий порывается пристрелить существо с волчиным сердцем. Но и здесь помеха. Чубатый исчезает со страниц романа в конце 1917 года: демон смерти растворяется в Гражданской войне. Слышим биение его волчиного сердца в груди «красных» – Бунчуке, Подтёлкове, Мишке Кошевом (убийц пленных и безоружных), в «белом» Митье Коршунове, в бандите Чумакове.
Однажды и в себе Мелихов услышал это сердце, когда, мстя красным за брата, распорядился о пленных: «Штоб ушли не дальше вон энтова кургана!.. «Это им за Петра первый платеж»... ».
И как в Ахиллесе однажды вдруг очнулся человек, вместе с жалостью к Приаму, отцу Гектора, так и в Григории, когда он вдруг отпускает пленного, только что распорядившись его пристукнуть. Прощает и белого офицера, бывшего своего начштаба, который признаётся, что хотел свою шкуру спасти ценой жизни остатков банды, Григория в том числе.
3.
Вновь встречается в трамвае знакомец, интересуется. Отвечаю:
- Пантелей-то Прокофий сейчас уж молодец, гонит от двора Митьку Коршунова, говорит: – «Нам, Мелеховым, палачи не сродни, так-то!».
Придерживаюсь точки зрения, что не соизволил русский народ жить при кротком святом царе, получил не святого и не кроткого.
Нет сомнений, Сталин очень хорошо разобрался в слухах и в истинности авторства Шолохова. Ориентировался не только на материалы специальной кремлёвкой комиссии 1929 года, изучавшей черновики. Были и другие источники, вроде отчёта (некоторые называют доносом) генсека Союза писателей СССР Владимира Ставского, который в 1937-м специально приехал в Вёшки для разбора жалоб Шолохова, после чего тучи над Шолохов гуще сгустились.
Сталин был квалифицированный читатель. Он и в отважных письмах Шолохова, защищавших земляков, не мог не видеть тот же стиль, ту же ловкость владения пером, что и в «Тихом Доне». К тому же, судя по всему, Сталин однажды вдруг уразумел тайные премудрости, заложенные в «Тихом Доне», быть может, до конца не ясные и самому Шолохову как автору (такое, Пушкин полагал, бывает). Сталин принял то, что, казалось, принять не мог. А именно, отмеченное не без ехидства Солженицыным о Шолохове, что «его герой – не наш герой, а партию у него представляют только неприятные люди». То, что «герой не наш» и что таким останется до финала, сообщил Сталину Ставский, став спойлером [6]: «Мне пришлось прочитать 300 страниц на машинке рукописи IV книги «Тихого Дона». Удручающее впечатление производит картина разрушения хутора Татарского, смерть Дарьи и Натальи Мелеховых, общий тон разрушения и какой-то безнадежности, лежащей на всех трехстах страницах...
М. Шолохов рассказал мне, что в конце концов Григорий Мелехов бросает оружие и борьбу.
— Большевиком же его я делать никак не могу».
Выходит, Шолохову поступило предложение, от которого мало бы кто мог отказаться. А он, и это в 1937-м: «никак не могу».
Кто б ещё смог так писать Сталину, чтобы Сталин стал такое читать! «Т. Сталин!.. Так хозяйствовать нельзя!» (1933, о зверском голоде). «Т. Сталин! Такой метод следствия... Нельзя разрешать вести беспрерывные допросы по 5-10 суток...» (1938, о пытках НКВД). Сталин урезонивал: «Ваши письма не беллетристика, а типичная политика...». Но письма, а их было не менее шестнадцати, вызывали реакцию, желательную Шолохову. Михаил Александрович буквально ходил по краю, заглядывая в бездну. А она, разумеется, к нему присматривалась. Если б Солженицыну была доступна переписка, он, несомненно, многое бы взял в свой «Архипелаг», может, и восхищаясь отваге Шолохова.
Вокруг Шолохова всё время кружили чекисты, аки стервятники над беспечным сусликом в лысой степи!
Но Сталин разобрался. В 1939 году (за год до завершения «Тихого Дона») Шолохов награждён высшим орденом СССР, становится делегатом XVIII съезда ВКП(б) и действительным членом Академии наук СССР. В 1940 году завершён его 15-летний труд, опубликована четвёртая книга «Тихого Дона», главы из которого читаются на радио. В прессе разворачивается дискуссия, которая сама по себе уже становилась предметом анализа. В марте 1941 года (за три месяца до начала ВОВ) Шолохову присуждена Сталинская премия первой степени (передана в Фонд обороны), роман выпущен 100-тысячным тиражом одной книгой, проиллюстрирован не просто рисунками – гравюрами.
Гомера записал, «опубликовал» тиран Писистрат, после чего «Илиада» и «Одиссея» разлетелись в несчётном числе списков по белу свету.
Шолохова – Сталин.
После этого у некоторых писателей и критиков точка зрения на роман изменилась в сторону углубления понимания. Никто не наставал, что тематика «Тихого Дона» страдает «областной ограниченностью», а герой «отщепенец» и «трагикомический персонаж».
Завершён «Тихий Дон» на той самой ступеньке, с которой Советский Союз шагнул в Великую Отечественную войну – прямо в её огонь, внутрь взрыва первой упавшей бомбы.
Сталин, как политик в одиночку проводивший спецоперацию по подготовке Страны к войне, с Шолоховым не ошибся. Вклад Шолохова в Победу, помимо прочего, это и то, что определённая часть казачества не пошла на службу немцам, не стала слушать атамана Петра Краснова. Вот П.Н. Кудинов об этом: «Скажу вам, как на духу, – «Тихий Дон» потряс наши души и заставил всё передумать заново, и тоска наша по России стала ещё острее, а в головах посветлело. Поверьте, что те казаки, кто читал роман М. Шолохова «Тихий Дон», как Откровение Иоанна, кто рыдал над его страницами и рвал свои седые волосы (а таких было тысячи!) – эти люди в 1941 году воевать против Советской России не могли и не пошли. И зов Гитлера – «Дранг нах Остен» – был для них гласом вопиющего сумасшедшего в пустыне. И вот за это прозрение на чужбине тысяч тёмных казаков благодаря «Тихому Дону» и передайте Шолохову мой чистосердечный казачий земной поклон».
Из шинели Григоря Мелихова вышла вся военная проза, созданная по законам святой правды (лейтенантская, окопная, да хоть и генеральская).
Юрия Бондарева прямо называют учеником Михаила Шолохова, продолжателем традиции «шолоховской школы», как и ряд других советских писателей. Послесталинская «деревенская проза» – многоголосая, яркоцветная, начатая «Матрониным двором» А.И. Солженицына, развёрнутая В.П. Астафьевым, В. Г. Распутиным, В. И. Беловым, не была бы возможна без саги «Тихий Дон», без Мелиховского куреня.
В 2001 году Виктор Петрович Астафьев, отвечая на вопрос о возможности того, что некий Попов является автором «Тихого Дона» (ещё и «агент Сталина»), воскликнул [7]: «Ну ерунда какая-то... Ещё в "Донских рассказах" видны зачатки его яростного реализма. Ну, там они — сгустками... А в "Тихом Доне" — уже в полную мощь! Сильная вещь... гениальная! Наверное, самая сильная в двадцатом веке?!»
Он же передаёт весело: «Мне рассказывали, что Иосиф Виссарионович обязательно звонил в день рождения Михаила Александровича... Как обычно, где-то часов в одиннадцать вечера — звонок: "С вами будет разговаривать товарищ Сталин…".
Все (за столом) уже описались... писатели.
- Мишя, здравствуй! Как твоё здоровье, как жена?
- Всё ничего, Иосиф Виссарионович, слава Богу!
- Садишься за стол? Именины? Друззя?
- Да, друзья, именины, всё по-русски…
- Малодэц, надо по-русски дэнь рождэния праздновать...».
Как к сыну относился. Любопытно, что нигде в романе ни разу т. Сталин, сыгравший заметную роль как раз на Южном фронте Гражданской войны, не помянут. Влияние Шолохова на Сталина изучалось пристально. Феликс Кузнецов [8] убедительно доказывал, что их «общение шло на равных!». Но даже если и не совсем на равных, Сталин, как мы точно знаем, слышал Шолохова. Случается и в простых семьях умный совестливый сын давит на отца, учит. Некролог Шолохова озаглавлен: «Прощай, отец!» По возрасту годился в сыновья и почитал, как заповедано.
Нравственная сила героя внушает оптимизм. Но она без Христа. И погибает без Христа казачья цивилизация землепашцев Мелиховых, Русь гибнет. И нет никому спасения. Но... когда «… человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19:26).
Минуло всего 85 лет с момента триумфального завершения эпопеи «Тихий Дон». По сравнению с Гомеровым эпосом — возраст грудничковый, ясельный. Что там от нас скрыто за непроницаемой стеной тумана, в будущем?
Когда нынешние князья мира сего, которых недавно ещё мы именовали «Мировой закулисой», а теперь без конспирологии «Сообществом Эпштейна», наворотят дел, осуществляя в ручном режиме завершение человеческой истории, используя в качестве методички Главу 6 Апокалипсиса (эпидемия, война, голод, смерть), «поторапливая Бога», ломая Земную ось, а Господь вразумит, имея иные цели, то мы переживём Новые тёмные века, уже нависшие над нами ледяными глыбами. Хочется думать, когда солнечный луч вновь просверлит ледяные толщи – нас вынесет из беспамятства в новую жизнь хрустальное стремя «Тихого Дона» громовым своим ледоходом.
Великий пост, 2026. Берлин.
Некоторые ссылки:
[1] Барри Брюс Пауэлл (Barry Bruce Powell): «Гомер и происхождение греческого алфавита» (Homer and the Origin of the Greek Alphabet, Cambridge University Press, 1991).
[2] А.С. Пушкин:
Охотник до журнальной драки,
Сей усыпительный зоил
Разводит опиум чернил
Слюною бешеной собаки. 1824.
[3] Олег Слепынин: Гомер и Давид. Пересечение параллельных, 2021.
[4] D* – И. Н. Медведева-Томашевская: «Стремя „Тихого Дона“ (загадки романа)». Неоконченная работа, Париж, 1974.
[5] Михаил Шолохов. «Тихий Дон». Динамическая транскрипция рукописи: ИМЛИ РАН, 2011.
[6] Писатель и вождь. Переписка М.А. Шолохова и И.В. Сталина, 1997.
[7] Валерий Латынин: В.П. Астафьев — о М.А. Шолохове. Беседа с писателем, 2001.
[8] Феликс Кузнецов: «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа, 2005.
Впервые эссе опубликовано в авторском Альманахе писателя в Телеграм-канале.
