В заоблачном детстве, когда любимой книжкой была страшноватая сказка «Три поросёнка», меня поразила и озадачила книжка другого рода. Это была история про солдата, который вынес девочку из чёрного огня, спас от острых пуль. В него самого выстрельнул из-за угла фашист из кривого ружья. Рисунок был: ствол ружья – коленом из-за кирпичной стены, физиономия фрица гнусна и ужасна. Воин окаменел. Он стал огромен. С тех пор так и стоит – с девчушкой на одной руке, а в другой держит сказочный меч, которым он разрубил свастику-арахну, которая чуть не опутала липкой своей паутиной весь мир. Люди со всей планеты Земля приходят к нему и кладут к его огромным сапогам красочные цветы.
По прошествии десятков лет я вспомнил книжку и физиономию фрица с кривым ружьём, и то, что меня, тогда несмышлёного ребёнка, озадачило: почему же девочка окаменела, ведь она не была убита пулей?! Детское моё сознание не было искушено метафоричностью события ни на каком уровне.
Девочка выжила и выросла, это – нынешняя Германия, которая в глубине сердца помнит русского солдата и благодарна ему за своё спасение. Поэтому и устроила приют в Тегеле для его потомков, возможно даже и для тех, кто уж и напрочь забыл, чей он потомок, возможно, может, совершенно и не сознавая своей благодарности, а имея некий прагматичный расчёт в духе времени...
1. Волей судьбы оказавшись в Берлине на пересечении шумной Эльзенштрассе и Пушкинской аллеи, вблизи места подвига Солдата, я не обнаружил мемориальной доски. Её сломали, как узнал, по решению местного суда в 1999 году. В год 50-летия открытия памятника Солдату в Трептов-парке, по соседству. На доске по-немецки сверкало металлом: «Трифон Андреевич Лукьянович, старший сержант Советской Армии, спас на этом месте 29 апреля 1945 года немецкого ребёнка от пуль СС. Пять дней спустя после этого он умер от тяжёлых ранений. Вечная честь и слава его памяти».
Сломали. Захотелось разобраться.
На сайте «Мемориальные доски Берлина» (Gedenktafeln in Berlin) имеется сообщение, откуда оно и попало в Википедию: «В 1999 году мемориал был демонтирован по решению муниципального суда столичного района Трептов – немецкий журналист Хорст Рюкерт предъявил иск о незаконности установки мемориальной плиты в связи с отсутствием доказательной базы и «недоказанностью подвига».
Хорошо бы кое-что уточнить, решил я. Хорошо бы найти журналиста... Жив ли?
В сетях фигурирует некий учитель Horst Rükert, который написал книжку о преступлениях в немецкой колонии в Чили во времена Пиночета. Вроде бы не он? Действительно, тематика совсем иная. Вряд ли чилийский учитель Хорст Рюкерт является специалистом по теме «Штурм Берлина-45».
Спрашиваю ИИ: «Кто такой немецкий журналист Хорст Рюкерт?».
Тот отвечает: «Похоже, журналист по имени Хорст Рюкерт (Horst Rükert) как заметная публичная фигура не найден в доступных источниках: ни в немецко- и англоязычных интернет-справочниках, ни в авторитетных базах данных по журналистам, ни в биографических индексах не обнаруживается достоверной информации о таком человеке, работающем в журналистике. Возможная причина отсутствия информации: имя написано с ошибкой или транслитерировано неправильно — например, правильное имя могло бы быть Horst Rückert, Horst Ruckert или Horst Reukert. По таким вариантам в источниках тоже нет ясных ссылок на журналиста...».
То есть, можно ставить вопрос: реальна ли как личность фигура под именем «журналист Хорст Рюкерт»? Возможно, и реальна, не миф. ИИ ошибается и даёт осечки, как и всё рукотворное в этом мире. Ну а по существу?
К делу не относится, попутно узнаю: доску, установленную в 1976 году вблизи железнодорожной станции Трептов-парк, отлил небезызвестный в Германии скульптор-литейщик поэт Ганс Фюссель.
Однако, что же стоит за формулировкой «недоказанность подвига»? Нахожу вполне ясный ответ: «Такого солдата никогда не было, и история этого места является выдумкой русского писателя и бывшего военного обозревателя Бориса Полевого». Вот именно это и доказал некий журналист Хорст Рюкерт.
Самого иска я не видел, сужу по косвенным данным. Хорст Рюкет, подавая иск (а дело-то всегда хлопотное), указал, что «к указанной дате в Трептове уже не велось боевых действий», притом что, в списках погибших в Берлине Трифон Лукьянович не значится.
«Человек с кривым ружьём жив? – подумал я. – Какова же его цель? Что далее? Вероятно, снос скульптуры Воин-освободитель? А затем ликвидация всего мемориала в Трептов-парке? А там и прочих мемориалов и захоронений советских солдат в Берлине и во всей Германии?».
И я обратился в Музей Берлин-Карлсхорст...
Замечательный музей! Бывал в нём не раз. Устроен в мемориальном здании, в котором 9 мая 1945 года маршал Жуков и союзники приняли капитуляцию нацистской Германии. До 1995 года музей так и назывался: «Музей безоговорочной капитуляции фашистской Германии в Великой Отечественной войне». Переназвали в «Германо-русский музей в Берлин-Карлсхорсте». В военный 2022 год название стало короче: «Музей Берлин-Карлсхорст»...
Карлсхорст - в этой местности некогда было имение, название которого можно перевести как «Гнездо Карла». Теперь это район Берлина.
Я обратился, как здесь принято, письменно. Научный сотрудник музея Аркадий Миллер любезно и быстро ответил на русском:
«Уважаемый господин Слепынин!
Благодарю Вас за письмо...
Тема, о которой Вы пишете, действительно известна и на протяжении ряда лет вызывала интерес у исследователей и общественности. При этом следует отметить, что история подвига Лукьяновича, включая обстоятельства спасения девочки 29 апреля 1945 года, не подтверждена надежными архивными источниками и документальными свидетельствами. В профессиональном историческом сообществе она рассматривается как исторически недоказанный миф.
Данный сюжет восходит к публикации в книге Полевого. Анализ этого источника выявляет существенные несоответствия, в частности в описании географии происходящих событий, а также другие фактические нестыковки, что не позволяет рассматривать изложенную историю как достоверную с научной точки зрения.
Благодарю Вас за проявленный интерес и уважительное отношение к истории. Желаю Вам... Аркадий Миллер».
В телефонном разговоре господин Миллер уточнил, что в архиве музея нет документов, относящихся к Трифону Лукьяновичу и к сносу мемориальной доски в его память. Ни судебных документов нет в архиве, никаких иных. Я вспомнил, что где-то промелькивало, что снос осуществлялся в контакте с музеем. Ну да мало ли что в интернетах промелькивает! Вопрос не к господину Миллеру. Лет прошло немало. Однако, если наш Лукьянович «миф», то надо бы убедиться, что «немецкий журналист» не миф.
Идём дальше.
2. В старых публикациях, которые можно именовать историческими, я вижу описания трёх случаев спасения советскими воинами немецких детей весной Сорок пятого в Берлине. Имена двоих вполне известны – старший сержант сибиряк Николай Масалов, чей подвиг описан маршалом Василием Чуйковым, и «наш» старший сержант белорус Трифон Лукьянович. Третий – ефрейтор Иван Цибин. Имена приведены «по мере известности». Последнее имя всплывает в СМИ совсем не часто, и, кажется, всегда без акцента на то, что он совершил то же, что и Масалов и Лукьянович: спас ребёнка в Берлине во время боев. По Ивану Цибину ещё и минами лупили, осколок голенище сапога разодрал. Но рассказы о Цибине и Масалове я вынес в приложение. Кто захочет – почитает, это интересно.
Теперь плотно о Трифоне Андреевиче Лукьяновече, герое нашего расследования.
Документальное повествование Бориса Полевого (1908-1981) «Передовая на Эйзенштрассе» впервые опубликовано в журнале «Огонёк» № 25, 1948, с указанием, что рассказ «создан на основе одноименной статьи 1945 года». Текст репортёрского рассказа в последующем не раз включался автором в различные сборники, вошёл и в книгу военных мемуаров «До Берлина – 896 километров», выпущенную к 30-летию Победы. Полевой и там указал, что при создании книги «обработал ранее записанное по горячим следам событий»; он вёл подробные дневники.
Как военный корреспондент газеты «Правда» Борис Николаевич Полевой был прикреплён к Первому Украинскому фронту (командующий маршал И.С. Конев). Журналист имел воинское звание майор (затем подполковник), и, как всякий журналист, повседневно занят был поиском необычных сюжетов, интересных людей, всего нового, что при наличие острого глаза и немудрено: всё необычно, все интересны. У каждого встречного на войне за сетчатками глаз – роман. А новое в победные дни – на каждом шагу. Придумывать ничего не надо. Да и по природе своего таланта Полевой не фантаст – репортёр-документалист.
Обстоятельства написания очерка «Передовая на Эйзенштрассе» просты и понятны. Борис Полевой предполагал дать к 1 мая материал о новом виде штурмовых подразделений, которые тогда появились. Конечно, штурмовые сапёрные батальоны (в составе штурмовых инженерно-сапёрных бригад (ШИСБр) — существовали с 1943 года. Но теперь речь шла об особых группах, и именно в Берлине, в которые «входят и стрелковые подразделения, и танки, и самоходки, иногда «катюши» и обязательно группа саперов».
Автор пишет, читаем внимательно, потом и перечитывать придётся: «Я решил написать об опыте этих штурмовых групп... Зашел в «оперу» посоветоваться, где бы лучше посмотреть такую боевую группу в действии. И тут мне случайно повезло. От оперативщиков узнал, что как раз в такую группу, действующую в западной части города, на Эйзен-штрассе, возвращаются два бойца, приезжавшие в штаб фронта получать награды. Я их подкину на место действия, а они доведут меня до своего штаба...»
В распоряжении журналиста был автомобиль, а когда очень надо, то и самолёт.
«...Кто бы мог знать, что случайное это знакомство сделает меня свидетелем удивительного подвига... Оба мои спутника оказались старослужащими, и путь их сюда, в Берлин, пролегал через всю войну...».
Это были такие люди, взявшие Берлин, такие люди!! По прошествии многих и многих лет эти солдаты без пафоса воспринимаются как супермены.
«– Старший сержант Трифон Лукьянович, – представился мне один из них, худощавый, белокурый, обладатель грохочущего баса. – Ефрейтор Николай Тихомолов, – стукнув каблуками, рекомендовался другой. Он говорил, напирая на «о», и это сразу выдало в нем прирожденного волгаря.
Были они оба в чисто выстиранных, тщательно отглаженных гимнастерках, на которых рядом со старыми, уже покрытыми патиной наградами блестели ордена Красного Знамени. И получили они этот славный орден, по их словам, "так, за пустяк", — взяли в плен большого немецкого генерала, командира корпуса, взяли, по их словам, чудно...».
То есть их удивило высокое награждение «за пустяк», за случай, о котором уже и подзабыли.
Заметим, что имена немецких генералов, тем более командиров корпусов, попавших в советский плен, известны. Полевой ярко и достаточно подробно пишет об обстоятельствах его задержания. Но к выяснению личности «большого генерала» мы вернёмся позже.
А пока белорус Лукьянович и волгарь Тихомолов по дороге из штаба фронта в Берлин рассказывают корреспонденту: «Возвращались на мотоцикле с задания, увидели на лесной дороге двух немецких офицеров и старика в штатском. Боя не произошло, встреченные подняли руки. Чтобы они в дороге грехом не разбежались, Тихомолов снял с их шаровар ремни и обрезал пуговицы. Расчет был такой: не очень-то побежишь, держа шаровары обоими руками. А когда стали обрезать пуговицы у "цивильного старикана", все трое запротестовали. И оказалось, что этот «цивильный» – генерал. Словом, как бы там ни было, они доставили всех троих в штаб, сдали кому нужно и были очень удивлены, когда через некоторое время в их часть пришло извещение об их награждении и предложение прибыть в штаб фронта за получением наград. И вот сейчас они возвращались в свою часть, в тот самый штурмовой отряд, что глубже других продвинулся с юго-запада в центр Берлина...».
Полевой по дороге намечал возможные сюжетные ходы для будущей корреспонденции. Отметил у немцев новинку: «беспропеллерные, вернее, реактивные самолеты. Снизу чудно глядеть: летит самолет, стреляет, а мотора не слышно, только сзади расплывается мохнатый хвост...». Он продолжает: «Штаб группы (наших штурмовиков. – О.С.) располагался в маленькой каморке истопника в подвале одного из массивных, уже обрушенных домов. Начальник штаба, молодой капитан, армянин, с веселыми, будто приклеенными к верхней губе усиками, <...> разложив на столе рукодельную карту Эйзенштрассе, <...> рассказал о взаимодействии стрелков с артиллеристами, танкистами, саперами. Они успешно пробились еще третьего дня к этой самой Эйзенштрассе. Но вот тут наступление застопорилось...».
Третьего дня, значит, 25-26 апреля, это важно, фиксируем.
« — Эти эсэсовские дьяволы на той стороне улицы стоят намертво. Они нас тут здорово потрепали, приданный нам танк и две самоходки фаустировали. Знаете, какое это ядовитое оружие в уличном бою? И людей положили немало. Командиру руку оторвало. Улица широкая, с гранатой на них не бросишься. Вот и перестреливаемся через дорогу, как в Сталинграде… Постойте, что это?
Сквозь звуки перестрелки, к которой ухо привыкает так, что ее как-то уже не замечаешь, послышались возбужденные голоса, чьи-то шаги. <...>
Это и была передовая. Крепко и умело организованная передовая: амбразуры, выложенные из кирпича, пулеметные точки...»
То есть штурмовая группа обосновалось основательно, наткнувшись в городской застройке Трептова на непрошибаемую оборону. Находились уже там три дня. Но к этому ещё вернёмся, а пока продолжим: «Под защитой этого кирпичного бруствера толпились солдаты, о чем-то возбужденно переговаривались.
– Что такое? Почему собрались? — спросил капитан.
– Ребенок там, — пояснил один из бойцов. — Чу, слышите, плачет.
– Разрешите, доложить, товарищ капитан, — сделав шаг вперед, произнес знакомый уже мне Тихомолов. — Обстановка следующая. Снаряд вон в тот сортир угодил, вон что посреди улицы. Должно быть, какая-то женщина с ребенком в этом сортире отсиживалась. Ее убило или ранило, а маленький, вон он, слышите, надрывается.
Действительно, сквозь пулеметную стрельбу и редкие разрывы мин доносился детский плач.
– Вот это задача, — сказал капитан и подкрутил свои усики, что кажутся приклеенными. — А может, они нарочно нам приманку подкидывают?.. Эсэсовские дьяволы, от них всего можно ждать.
И вдруг какая-то фигура молча метнулась к стене. Лишь в следующую минуту, когда человек перемахнул через бруствер, сверкнув орденами и медалями, я понял, что это Трифон Лукьянович. Перепрыгнув бруствер, он сразу же распластался на асфальте и, пользуясь прикрытием развалин, пополз туда, откуда доносился плач. Из дома напротив по нему стреляли. Пули зло взвизгивали, отрикошетив об асфальт, но он находился в мертвом промежутке, был для них недосягаем. Так он дополз до разрушенного уличного туалета. Потом мы увидели его с ребенком на руках. Он сидел под защитой обломков стены, точно бы обдумывая, как же ему дальше быть. Потом прилег и, держа ребенка, двинулся обратно. Но теперь двигаться по-пластунски ему было трудно. Ноша мешала ползти на локтях. Он то и дело ложился на асфальт и затихал, но, отдохнув, двигался дальше. Теперь он был близко, и видно было, что он весь в поту, волосы, намокнув, лезут в глаза, и он не может их даже откинуть, ибо обе руки заняты. Он уже тут, рядом, почти у самого бруствера. Кажется, протяни руку и до него дотронешься, однако над бруствером гуляет смерть.
– Пулеметчики, огонь по амбразурам. Самый плотный… Длинными очередями! — прокричал капитан.
Кругом загрохотало. Дома, что были напротив, окутались красновато-белой пылью от битых кирпичей и штукатурки.
В этот момент высокая фигура Лукьяновича на миг возникла над бруствером, а потом как бы соскользнула вниз в подвал. На руках солдата была маленькая, белокурая, кудрявая девочка. Вцепившись ручонками в его гимнастерку, она приникла личиком к его орденам и медалям. Но, очутившись у своих, Лукьянович стал как-то странно опускаться, будто ноги у него таяли.
– Возьмите девчонку, — хрипло произнес он и, передав ребенка в чьи-то руки, сполз по стене на пол…
– И ведь что самое дивное, что семья Лукьяновича в Минске вся погибла, весь его род, — рассказывал час спустя, подкручивая свои усики, капитан, когда мы снова сидели с ним в каморке истопника. — Это еще в первые дни войны было. Деревню, где его родня жила, сожгли…»
Полевой так заканчивает своей репортёрский рассказ: «Снарядов ещё не подвезли, действий штурмовой группы повидать не удалось, но я не огорчился. Все-таки не зря съездил я сюда, в Берлин. Случай, свидетелем которого я стал, дал, по-моему, отличный материал для первомайской корреспонденции. Я так и озаглавил ее: «Передовая на Эйзенштрассе».
Спору нет, материал отличный... Только вот нет его в «Правде» от 1 мая 1945. Прямо-таки одно к одному. Чего не хватишься...
Знал ли сам Борис Полевой, что корреспонденция «Передовая на Эйзенштрассе» не увидела свет 1 мая? Мог и не знать. События шли не просто бешеным потоком — светоносным валом, происходил новостной шторм, на мир обрушивалось цунами Победы. Но мог и знать. Пишет: «передал», но не пишет: «опубликован» или «вышел».
Статья не появилась и в последующие дни мая Сорок пятого.
2 мая вышла его корреспонденция «Первое мая в Берлине» Именно в ней он и рассказал, в частности, о ефрейторе Иване Цибине, «русском солдате с интересной военной судьбой», спасшем ребёнка во время боёв за Берлин...
5 мая за подписью «Б. Полевой» в «Правде» вышла корреспонденция «В немецком генштабе» – о подземном штабе у деревни Цоссен. Материал и сейчас прочитывается с вниманием.
6 мая появилась его статья «В боях за Берлин», которую он завершал, описывая утро Победы: «В косых лучах весеннего солнца развернулась панорама огромного города, имя которого последние десять лет было синонимом всего мерзкого, человеконенавистнического, всего тёмного и кровавого. Весеннее солнце светило над покорённым Берлином».
11 мая – статья «Освобождение Праги».
12 мая – «В Дрездене».
Других материалов в «Правде» за подписью «Б. Полевой» в мае 1945 года нет. Кто пожелает поискать в последующие месяцы – тому, как говорится, флаг и благодарность.
3. В «Комсомольской правде» 1 апреля 1976, через тридцать лет после Победы, Борис Полевой опубликовал статью «Помним имя твое...». Думалось, что пишет он окончание той своей, «самой дальнобойной» истории, которую поведал в «Передовой на Эйзенштрассе». Он напомнил события 29 апреля 1945 года и продолжил: «В этот день я передал в Москву в свою редакцию корреспонденцию «Передовая на Эйзенштрассе». На следующий день мы с моим другом, правдистом Мартыном Мержановым (1900-1974) – боевым военным корреспондентом, потрясённые случаем, о котором я ему рассказал, посетили этого солдата в госпитале в районе Шпандау.
Нас к нему не пускали: очень тяжёлый — своим выстрелом немецкий снайпер повредил ему аорту. Сделано несколько переливаний крови, но это мало помогает. После активных настояний нам дали пять минут на разговор, и мы выспросили, как водится, кое-какие репортёрские данные: Лукьянович Трифон Андреевич, 1919 год рождения. Рабочий Минского радиозавода. На войне с первого дня. Старший сержант. Он говорил едва слышно. Губы были почти бесцветны. Они едва шевелились, и приходилось наклоняться, чтобы уловить слова. Он хорошо отдавал себе отчёт, что минуты его сочтены, что он умирает. Мартын Мержанов, участвовавший во многих сражениях, видевший множество смертей, едва сдерживал слёзы, спросил на прощание:
– Трифон Андреевич, если после войны нам придётся попасть в Минск, что передать вашим родным и близким?
Бесцветные губы с трудом сложились в улыбку.
– Ничего не передавайте, товарищ майор. Нет у меня никакого имущества. Была жена, были две дочки. Тёща с ними жила. В первые же бомбёжки фрицы на нашу улицу серию тяжёлых с воздуха положили. От моего домика одни щепки.
Помолчал, тяжело хрипловато дыша.
– Передайте привет ребятам с радиозавода, может, кто из них Тришку Лукьяновича помнит…».
Помнят заводчане в Минске Трифона Андреевича Лукьяновича, небольшой музей в его память устроен.
Поводом для написания «Помним имя» послужило то обстоятельство, что при переводе на немецкий «До Берлина – 896 километров», главы из которой печатались из номера в номер в одном из изданий ГДР, выяснилось, что такой улицы в Берлине нет. Борис Полевой от расстройства поначалу хотел снять главу. Но коллеги провели поиск и сообщили, что при написании названия улицы, вероятно, сделана ошибка, возможно, пуля или осколок скорректировали название Эльзенштрассе, превратив её в Эйзенштрассе. Борис Полевой, побывав в Берлине в мирные годы, местности не узнал. Улица неузнаваемо расширилась, буковая аллея исчезла, снесены развалины. Но нашёлся фотограф, который хорошо помнил как было до войны. Его описание совпадало с описанием Полевого. И вот тогда, когда решили, что путаница возникла из написания буквы, в 1976 году и была установлена мемориальная доска около городской железнодорожной станции «Трептов-парк». Позже был устроен даже мемориал: фрагмент кирпичной стены, доска на ней.
В статье «Помним имя» Борис Полевой рассказал об эпизоде, относящемся к созданию памятника Солдату в Трептов-парке: «Приступая к созданию столь знаменитого теперь мемориала Воину-освободителю, скульптор Евгений Викторович Вучетич не раз с пристрастием расспрашивал и меня и Мержанова, каким он был, этот самый белорус Трифон Лукьянович. Что мы могли ему рассказать? Чем помочь художнику, задумавшему увековечить этот подвиг? Ничем. По пути на берлинскую передовую я как-то, честно говоря, и не рассмотрел своего спутника, ну, а в госпитале он был весь в бинтах.
Мог ли я тогда думать, что тридцать лет спустя буду писать концовку к этой своей старой корреспонденции?»
Здесь отметим, что маршал В.И. Чуйков, рассказавший в мемуарах о Николае Масалове, спасшем девочку 30 апреля 1945, так же был хорошо знаком Вучетичу. Они немало общались в 1947 году, как раз тогда, Вучетич работал над скульптурой Воина-освободителя. Стоит сказать, что во время созидания Мемориала (1947-1949) не было и не могло быть «битвы писателя и маршала за первенство «своего» героя. Невозможно было предвидеть, что эта скульптура станет грандиозным символом Победы. К тому же мемуары маршала Чуйкова стали появляться в печати к 20-летию Победы, в 1964-1965 годы. Тогда мир и услышал о подвиге Николая Масалова (1922-2001). Мемориалу в Трептов-парке было в ту пору уже много лет.
Образ Воина-освободителя, воплощённый автором с огромной художественной силой, действительно обобщённый образ, вобравший в себя чертя каждого фронтовика, каждого бойца – ведомого или и неведомого, от кого не осталось ни креста, ни могилы, «ни петлички, ни лычки». Меч в его руке называют «мечом Мономаха», это красиво и по большому счёту правильно. Но всё-таки это «меч Иосифа Сталина». Автомат – это в бою он круче холодного оружия, а как обобщающий художественный образ меч – библейское оружие, оружие древнейшей героики. Рассказывают, именно генералиссимус предложил Вучетичу заменить автомат на меч. Значит, и он соавтор.
Кстати, меч в Библии первый раз упоминается в связи с изгнанием Адама, в начале человеческой истории, когда Господь Бог «поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни». И в конце истории, в Апокалипсисе, когда явится Тот, «Который праведно судит и воинствует... Имя Ему: «Слово Божие»... Из уст же Его исходит острый меч...»
4. Что теперь мы знаем точно?
Выложу как бы коллекцию аргументов в оправдание немецкому журналисту.
а). В Берлине действительно нет улицы с названием Эйзенштрассе.
б). 301-я стрелковая дивизия, действия которой описывает Борис Полевой 29 апреля 1945 года, вела основные бои уже в центральной части Берлина. А заходила в Берлин не с западной стороны, с восточной.
в). По данным Центрального архива Министерства обороны СССР (ныне Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации): «в книгах учёта рядового и сержантского состава 1054-го стрелкового полка 301-й стрелковой дивизии за 1945 год, сохранившихся частично, и в книгах учёта погибших и пропавших без вести рядового и сержантского состава 301-й стрелковой дивизии за 1945 год Трифон Андреевич Лукьянович не числится».
На сайте «Память народа» имени Трифон Андреевич Лукьянович так же нет, так как нет о нём никаких сведений.
г). Вдобавок ко всему, как неожиданно выяснилось, в «Правде» от 1 мая 1945 года нет корреспонденции «Передовая на Эйзенштрассе».
Получается, прав немецкий журналист, а вместе с ним и муниципальный суд: Борис Полевой сочинил историю уже после войны, имея некую цель?
Все эти горбатые вопросы бьются ответами с восклицательными знаками и распрямляются, превращаясь в три восклицательных знака, подчёркивая реальность описанного смертельного подвига, реальность славного бытия старшего сержанта Трифона Андреевича Лукьяновича (1919 – 4 мая 1945).
5. Пройдёмся по нашему алфавиту.
а). Действительно, улицы Эйзенштрассе (Железная улица) в Берлине нет, но есть с графически похожим для русского глаза и уха названием: Эльзенштрассе. (Ольховая улица). Она не в западной части Берлина, как написал Полевой, а в восточной. Но и этот факт говорит о истинности происшествия. По прошествии лет настоящий фальсификатор скорректировал бы любые географические неточности, если бы действительно зачем-то сочинил историю через три года для журнала «Огонёк».
б). 29 апреля уже началась подготовка к штурму Рейхстага, 301-я стрелковая дивизия вела главные бои в центральной части Берлина, Трептов остался за спиной. А не главные бои, «второстепенные»? Что об этом известно?
Начнём с 25 апреля. В мемуарах генерала Владимира Семёновича Антонова (1909-1993), командира 301 стрелковой дивизии, читаем: «В полдень 25 апреля наша дивизия совместно с 230-й стрелковой дивизией (командир Д. К. Шишков, 1907-2002. – О.С.) после ожесточенного боя прорвала оборону немцев на городском обводе и повела наступление в центральной части Берлина вдоль и севернее канала Ландвер...» Именно в этот день наши генералы как раз и обнаружили необходимость создания штурмовых групп внутри города. Произошло это так. Генерал Антонов: «Передовой командный пункт мы сразу же переместили на насыпь железной дороги. Поднялись на городской обвод и смотрели удивленно вперед и друг на друга. Ищем глазами, где наши батальоны? Где дивизия? Никого нет и ничего не видно, кроме многоэтажных каменных зданий. Все скрылось в городских кварталах... Стало понятно, что стрелковым ротам и батальонам надо переходить к действиям штурмовыми группами. Вспомнилась подготовка стрелковых рот на тактических учениях в Бервальде. Как будет теперь в бою? Переговорили с командирами полков и дали им указание о переходе к штурмовым действиям».
Вот всё и сходится!!!
Решение принималось на уровне командиров дивизий, согласовывалось выше.
Об этой новинке и прослышал Борис Полевой. С этого он и начинает своей рассказ, читаем внимательно: «Бои в Берлине в особых, именно берлинских условиях потребовали от наших войск применить новую тактику. Каждый дом становится здесь дотом, каждая улица – линией обороны, и, сколько их ни обходи, сколько ни заходи в тыл, каждое такое укрепление как бы живет самостоятельно. Ведь отступать-то противнику некуда. И вот на фронте появился новый вид подразделений – штурмовые отряды...»
Но помимо штурмовых групп на главном направлении, были иные. Генерал Антонов замечает: «Тяжелыми уличными боями отличался штурм Берлина. В тылу оставались эсэсовцы и продолжали сопротивляться. На каждой улице в тылу раздавались винтовочные выстрелы, автоматные очереди и удары фаустпатронов. Мы назначили отдельные подразделения для очистки тыловых районов...»
Картина становится абсолютно ясной: основные силы 301-й сд прошли, прорвались возможными путями к центру, а в тех местах, где натыкались на непрошибаемую оборону эсэсовцев, которым «отступать-то некуда», оставляли «отдельные подразделения для очистки тыловых районов». В штурмовой группе, в которую входил Лукьянович, немцы к 29 апреля уже сожгли «танк и две самоходки» – «фаустировали». Снаряды кончились. Осталось одно – перестреливаться. Поэтому группа и устроилась основательно, обустроили «амбразуры, выложенные из кирпича, пулеметные точки...» Это и было передовой линией для их группы. Ждали снарядов. Но поскольку снаряды были нужнее на линии основного прорыва, возникла пауза – в два-три дня, поэтому Лукьяновича с товарищем и смогли отправить в штаб фронта за заждавшимися их наградами.
Генерал Антонов пишет о стремительности движения советских войск после того как 25 апреля завершилось полное окружение Берлина: «К рассвету 26 апреля артиллерия и танки нашей дивизии были в боевых порядках стрелковых батальонов. На стыке дивизий (301-й и 230-й) лежал огромный опорный пункт противника — Герлицкий вокзал . Решение на этот бой разрабатывали мы совместно с командиром 230-й стрелковой дивизии Героем Советского Союза полковником Данилой Кузьмичем Шишковым. Мы пришли к обоюдному согласию, что Герлицкий вокзал будем брать вторыми эшелонами дивизий, а первыми эшелонами продолжать наступление. Так и сделали». Видим, не только небольшие укрепления обходили, встретив бешеное сопротивление, но и такую фактически крепость как Гёрлицкий вокзал. К слову, его руины разобрали только в 1970-х, ныне там парк: Görlitzer Park, собственно пустырь: место для пикников. Дети и дамы с собачками там сами по себе не гуляют. Суровая местность.
Итак, закрыли и этот вопрос. Ликвидированы нестыковки «в описании географии происходящих событий»,
в) В опубликованной в СМИ справке ЦАМО, где говорится, что «в книгах учёта <...> сохранившихся частично <…> Трифон Андреевич Лукьянович не числится», ключевым в нашем случае является выражение: «сохранившихся частично».
Нам слишком хорошо известно выражение «в списках не значился». Поэтому утверждать, что солдат Лукьянович выдумка – это не просто не корректно, это вольность, предвзятость. Собственно факт предвзятости документально подтверждён ЦАМО.
А вот что пишет бывший начальник штаба 301-й стрелковой дивизии генерал-майор Михаил Иванович Сафонов (1905-1995), много раз раненый, награждённый 13-ю орденами, не считая медалей: «Ничего удивительного в том, что Лукьяновича нет в списках 1054-го стрелкового полка: до Трептова он был трижды ранен и находился в разных госпиталях. После выписки из госпиталей он оказался в разных полках нашей дивизии – сначала даже в другой, потом перевёлся к нам... Скажу прямо: вся эта шумиха вокруг Трифона Лукьяновича – просто издевательство над памятью всех погибших при штурме Берлина».
Вот и генерал М. И. Сафонов ощущал активность невидимого «человека с кривым ружьём».
В сети имеется очерк «Свидетельство», цитирую: «О Лукьяновиче рассказывали однополчане... Многие уже ушли: время неумолимо. Однако сохранились письменные свидетельства очевидцев подвига. Вот строки из рассказа бывшей телефонистки штаба 301-й стрелковой дивизии Марии Григоровны Локцевой (на войне — Маши Пискуновой): «Всё это происходило на моих глазах... Пишу – и кажется, вижу крепкого солдата, бежавшего с ребёнком прямо на нас... Но пуля настигла его. Мне передали испуганную девочку. Рядом лежал Лукьянович на плащ-палатке. Мы все плакали: секунда – и нет человека... Трифона отправили в госпиталь, и мы, связисты Рая Годун, и Маша Бережная, завернули девочку в какое-то одеяло, ребята с кухни принесли солдатскую кашу... Не помню, сколько она была у нас: мы, передавая её друг другу, бегали устранять обрыв в проводах связи – кругом шёл бой. Потом передали девочку женщине, которая жила в Трептове. Конечно, надо было хотя бы записать имя женщины, но тогда не до записей было...»
Вот и Полевой пишет: «А что же было с девочкой? Ее, живую и невредимую, препоручили берлинским жителям, находившимся неподалеку от того места, на питательном пункте. Потом мы искали её. Не нашли».
Командир 301-й стрелковой дивизии, Герой Советского Союза Владимир Семёнович Антонов, человек феерической военной судьбы, с горечью роняет: «Положение дел с подвигом Трифона Лукьяновича критическое, под грифом «в списках не числится». Сколько таких трагических случаев оставила после себя война... Трифон Лукьянович – один из них...».
Здесь помянём Владимира Антонова, не отклоняясь от темы.
Генерал-майор В.С. Антонов (1909-1993) участвовал в войне с первого дня. Дважды за годы войны приговаривался трибуналом к тюремному заключению - на 5 и 10 лет, как я понял, за невыполнение несуразных приказов. Обе судимости сняты в ходе умелого и героического руководства войсками. Был тяжело ранен и контужен. С лета 1943 и до Победы командовал 301-й сд, которая особенно отличилась при освобождении Макеевки и Сталино (Донецка), получила звание "Сталинской". Его дивизия отметилась и в обычном военном деле спасения детей. При подготовке к форсированию Днепра на Херсонщине, при освобождении Большой Лепетихи спасена большая группа детей, из которых нацисты выкачивали кровь: «Фашистские оккупанты привезли из детских домов многих городов детей и разместили их в поселке. Поставили госпитальный пароход со своими ранеными офицерами. По ночам увозили детей на пароход, выкачивали шприцем кровь, а трупики несчастных жертв бросали в реку. Отступая, гитлеровцы хотели увезти оставшихся в живых детей, но не успели. После нашего прихода многих ребят взяли к себе местные жители». В Википедие сказано, что «первыми в село ворвались бойцы 109-й гв. сд, это неточность. 109-й дивизия пришла в Б. Лепетиху после того, как оттуда по приказу была выведена 301-я. Затем были Одесса и Молдавия... В ходе Висло-Одерской операции дивизия в составе 5-й ударной армии прорвала немецкие укрепления и вышла на оперативный простор, открыла путь на Берлин. Лично Жуков высоко ценил талант полководца Антонова, назвал его имя союзникам в паре с другим генералом (В.П. Соколовым), кто ликвидировал вермахт. Он получил звание Героя Советского Союза, но выше генерал-майора звёзд не дали: нестандартно мыслил. Вечная память!
Весь комплекс имеющихся материалов доказывает реальность подвига Трифона Андреевича Лукьяновича (1919 – 4 мая 1945).
Хотелось бы потрогать документ на официальном бланке с мокрой печатью и подписями соответствующих лиц? Вероятность увидеть такой документ имеется.
6. Поиск «документально подтверждённых следов на земле» Трифона Лукьяновича может быть возобновлён с зацепкой за пленённого им «большого немецкого генерала, командира корпуса».
Где искать? Оперативные сводки, донесения и карточки военнопленных Красной армии хранятся в разных архивах – в Российском государственном военном архиве (РГВА), в Москве; в Центральном архиве Министерства обороны РФ (ЦАМО), в Подольске; а так же в архивах, ведомством которого генерал осуждён (если был осуждён).
Но для начала попробуем выяснить, о каком генерале может идти речь в репортажном рассказе Бориса Полевого.
Широко забрасывая сеть, видим, что в «Списке высших немецких офицеров, попавших в советский плен во время Великой Отечественной войны», 515 генералов. Командиров корпусов среди них – 52. Сразу можно отбросить тех, кто попал в плен под Сталинградом, а так же в преддверии штурма Берлина и позже. Интересуют те, кто попал в плен в период: второе полугодие 1944 – апрель 1945. Таких 11 генералов. Среди них точно есть один, кто попал в плен на маршруте движения 301-й стрелковой дивизии. Это командир 30 корпуса (XXX. Armeekorps) генерал-лейтенант Георг-Вильгельм Постель (Georg-Wilhelm Postel, 1896-1953). Награждён в своей армии всем, чем можно было. Имя его трижды упоминалась в сводках Вермахта – высочайшая честь. Действительно, «большой и важный». Первую мировую был причастен к организации чудовищных газовых атак против Русской армии. В «Восточной компании» с 22 июня 1941, характеризовался командованием как «личность, представляющая большую ценность, преобладает во всех областях в качестве примера», воевал подо Ржевом, выводил дивизию из-под Черкасс, судя по всему из Корсунского котла в 1944, получил повышение. Попал со своим корпусом в окружение на завершающем этапе Ясско-Кишинёвской операции. В плену с 30 августа 1944 года, арестован в Румынии. Дата пленения указана в немецком справочнике «Генералы армии», 1983 года, а также на некоторых других ресурсах, с указанием лагерей, в которых он отбывал свой срок по суду. Но на одном из немецких военных ресурсов указана иная дата, с уточнением обстоятельств: – «31 августа 1944 года после тяжелого ранения... пулевое ранение в легкое и огнестрельный перелом правой руки 31-го числа». Вероятно, ранение, если таковое действительно было, произошло уже в плену, судя по всему генерал артачился. Кстати, о том, что с арестом не всё вышло до конца благополучно, можно вывести и из скомканной фразы Бориса Полевого: «...Словом, как бы там ни было, они доставили всех троих в штаб, сдали кому нужно».
На военно-историческом сайте «World war II gravestone» подтверждена дата пленения 30 августа и цитируется сводка Вермахта от 31 августа: «На южном участке Восточного фронта XXX армейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Постеля с 306-м полком, 15-я пехотная дивизия под командованием генерал-майора Рудольфа Шперля и 13-я танковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Ханса Трёгера, в героическом бою против превосходящих сил противника потерпели поражение». И пояснение: «В 1944 году корпус отступил в Румынию, где был уничтожен во время Яссы-Кишиневской операции в августе 1944 года».
Лукьянович и Тихомолов называли пленного генерала «цивильный старикан». В глазах молодых парней большеротый 49-летний Постель в замурзанном зипуне наверняка так и выглядел.
Совершенно ясно, что Постель попал в плен при неких особых обстоятельствах, так как все уцелевшие офицеры его штаба (как и другие офицеры и солдаты 30-го корпуса) были пленены 26 августа, после жесточайшего ночного сражения, при попытке прорыва. Постель несколько дней скрывался.
В мемуарах генерала На военно-историческом сайте «World war II gravestone» подтверждена дата пленения 30 августа и цитируется сводка Вермахта от 31 августа: «На южном участке Восточного фронта XXX армейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Постеля с 306-м полком, 15-я пехотная дивизия под командованием генерал-майора Рудольфа Шперля и 13-я танковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Ханса Трёгера, в героическом бою против превосходящих сил противника потерпели поражение». И пояснение: «В 1944 году корпус отступил в Румынию, где был уничтожен во время Яссы-Кишиневской операции в августе 1944 года». а читаем: «На своем командном пункте майор Радаев строил колонну пленных офицеров штаба 30-го армейского корпуса. Подошел ко мне с докладом.
– Кто это? — спросил я Николая Николаевича, показывая на военнопленных.
– Офицеры штаба 30-го армейского корпуса, — ответил он.
– Весь штаб корпуса собрали?
– Весь, товарищ полковник. Только вот командира корпуса генерал-лейтенанта Постеля пока не нашли. Вот тот немецкий офицер, – Радаев указал на коренастого рыжего немца, – говорит, что генерал почти до самого конца боя со штабом был. Затем с генералом Дроббе сели в танк и поехали к атакующим колоннам».
Больше о генерале Постеле в мемуарах Антонова «Путь к Берлину» нет ни слова.
Таким образом, очень похоже, что старший сержант Лукьянович и ефрейтор Тихомолов (возможно, тогда ещё не ст. сержант и не ефрейтор, так как и Антонов ещё не генерал, а полковник), сцапали именно генерал-лейтенанта Георга Вильгельма Постеля (1896-1953). Если это так, какие-то документы могут находиться и в архиве МВД Украины, в числе документов Управления НКВД/МВД по Харьковской области. Харьковским трибуналом Постель как военный преступник был осуждён к 25 годам заключения. Отбывал он срок в различных лагерях, и в Киеве и Воркуте, был участником антифашистских немецких организаций, умер в лагере военнопленных № 182, в районе города Шахты, 20 сентября 1953 года. Какие-то документы могут быть и в архивах Ростовской области (Ростов-на-Дону, Шахты). Помимо названных архивов, широко забрасывая сети, хорошо бы навести справки в архиве Международного Комитета Красного Креста (МККК). А так же в Центре розыска и информации Российского Красного Креста (ЦРИ РКК), который в нынешнем 2026 году году начинает оцифровку 15 миллионов уникальных архивов времен Великой Отечественной войны.
У кого появится интерес и возможность до конца разобраться в деле одного из тех, кто брал Берлин, хорошо бы направить запросы во все возможные организации. Нас интересуют данные, при каких обстоятельствах Постель попал в плен. За пленение важных офицеров всегда следовало высокое награждение. Это общая практика. Лукьянович и Тихомолов получили за этот «пустяк» ордена Красного Знамени.
г). Совсем не сложно объяснить, почему материал, переданный по телефону из штаба фронта Конева, мог не попасть в выпуск «Правды» 1 мая 1945 года. Кто работал в СМИ, знает, такое случается по разным причинам. В данном случае, вероятно, материал попросту «не поместился»: в первомайский номер было заявлено, кроме официальных, избыточное количество звонких праздничных материалов. Предполагалось, возможно, дать его в следующем выпуске. Но для следующего номера Борис Полевой надиктовал уже новый материал: «Первое мая в Берлине», который и был опубликован 2 мая.
Именно в той корреспонденции от 2 мая 1945 он он и рассказал о ефрейторе Иване Цибине, «русском солдате с интересной военной судьбой», спасшем ребёнка во время боёв за Берлин...
Спасение немецких детей, как мы понимаем, не было событием уникальным, но, по выражению Николая Масалова*, которому посчастливилось прожить после Победы большую достойную жизнь, являлось «обычным военным делом». Когда через годы Николай Иванович попытался узнать о судьбе «своей», спасённой им девочки, на запрос, говорят, получил отклики от двух сотен человек... И это только из Берлина, вероятно, восточного – откликнулись выросшие девочки.
Зная стиль творческой работы Бориса Полевого, можно утверждать, что фальсификация с его стороны попросту исключена. Все его известные книги: «Повесть о настоящем человеке», «Доктор Вера», «Золото», «Силуэты» основаны на документальном материале. Он высказывал сожаление, что не написал такой книги как Константин Симонов «Остаюсь журналистом». Он таковым ощущал себя всю жизнь. В одном из интервью припомнил, что «писатели называют его журналистом, а журналисты – писателем». Он с этим соглашался. Говорил: «Жизнь моя репортёрская приучила к тому, чтобы наблюдать факты, и очень точно их фиксировать». Благодаря этой точности мы и знаем о кирпичных амбразурах в руинах Трептова, о чудных хвостатых самолётах, о пуговицах на штанах немецких офицеров, мы слышим живые уникальные голоса людей, собственно всё то, что и позволяет нам сегодня реконструировать день 29 апреля 1945 и увидеть своими глазами подвиг Трифона Лукьяновича.
Кирпичные руины, весенняя зелень в щелях земли и на поломанных деревьях, стрельба с двух сторон из разбитых массивных домов, детский плач из обломков уличного туалета на линии огня, общее замешательство: что делать-то, а? Обсуждают ситуацию бойцы, совещаются. Лишний раз лоб под пули никому не хочется ставить, ведь вот она весна, жизнь и Победа... Но один не совещался. Он перепрыгивает через битую кирпичную стенку и попадает туда, где пули летают, и он ползёт к взорванному сортиру, символу ада, откуда ещё можно спасти плачущего ребёнка. «Пули зло взвизгивали, отрикошетив об асфальт, но он находился в мертвом промежутке, был для них недосягаем»... Дальнейшее мы знаем.
Обратим внимание, что Н. Масалов и И.Цибин спасли своих детей из подобных же «низких мест» – из-под разрушенного моста и взорванного подвала, где над головой на разорванной арматуре трясутся куски бетона.
+ + +
Фактически, здесь мы провели несколько небольших экспертиз и установили, что факт литературной фальсификации Борисом Полевым может быть отвергнут со 100% уверенностью.
Факт боёв 29 апреля 1945 года вне центральных районов Берлина установлен.
Факт реального бытия в мире Т.А. Лукьяновича и его подвига установлен многими свидетельствами.
На этом наш алфавит кончается.
7. Словно бы злой рок преследовал посмертную славу Трифона Лукьяновича. Говорят, так, порой, дьявол мстит святым. Вот и капитан со смешными усиками ляпнул: «Эсэсовские дьяволы, от них всего можно ждать».
Отметим: 29 апреля в 1945 году – Вербное воскресение, Вход Господень в Иерусалим, накануне Страстной седмицы. Скончался Трифон Андреевич на пятый день, в Страстную пятницу, 4 мая. Хочется верить что на третий день, 6 мая, на Пасху Господню он ликовал вместе со всеми спасёнными: «Христос Воскресе!»
Надо бы вернуть памятную доску на перекрёсток Эльзенштрассе и Пушкинской аллеи!
Но и без того мы знаем: каждый уголок Берлина – точка подвига Солдата, каждый перекрёсток Европы, да и сама Земля, если представить её в глубинах космоса крохотной пылинкой – она самая, точка его подвига.
10 февраля 2026, Берлин
ПРИЛОЖЕНИЕ.
Николай Масалов
Рассказ о подвиге Николая Масалова содержится в мемуарах прославленного маршала Василия Чуйкова (1900-1982). В 1965 году журнал «Октябрь» начал публикацию его воспоминаний. Это был год 20-летя Победы.
С перерывом в 17 лет, после 1948 года, день 9 мая вновь стал государственным праздником и объявлен выходным днём. На Красной площади состоялся военный парад – впервые после Парада Победы 1945 года. Интерес для подросшего послевоенного поколения к дню Победы и всему, что с ним связано, понятен. А тут вдруг выясняется, что, возможно, скульптура Воина-освободителя это не просто обобщающий образ, но и образ конкретного человека. Николай Масалов, как говорится, в одно утро проснулся знаменитым. Жил он в сибирской глубинке, спасение ребёнка во время штурма Берлина считал обычным солдатским делом и вряд ли о нём много рассказывал. Во всяком случае земляки о его подвиге узнали из газет. Это при том, что Николай Иванович был настоящий герой: стоял на Малаховом кургане Сталинграда, брал Донбасс, форсировал Днепр, освобождал Одессу, с забинтованной головой штурмовал Берлин, был знаменщиком полка – особо рискованная должность: было у него два ассистента, на случай выбытия. Николай Масалов прожил большую жизнь и по праву считается одним из прообразов метафорического скульптурного монумента Воина-освободителя в Трептов-парке. Николай Масалов много лет являлся почётным гражданином Берлина. В память о его подвиге установлена мемориальная доска на месте бывшего Горбатого моста (ныне Потсдамер брюке). После крушения Советского Союза объединённая Германия лишила его звания почётного гражданина Берлина (в одном ряду с Г.К. Жуковым и И.С. Коневым). После чего на его родине, в Кузбассе, было принято решение «воссоздать точную копию Монумента Воину-освободителю». Монумент открыт в 2022 году.
Пусть по нашей теме всё будет в одном месте. Текст из мемуаров маршала В.И. Чуйкова «В дни штурма Берлина»: «За час до начала артподготовки знаменщик 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии сержант Николай Масалов принес Знамя полка к Ландвер-каналу. Его сопровождали два ассистента. Гвардейцы знали, что перед ними главный бастион фашистской столицы, знали, что здесь находится Гитлер и главный узел связи, через который главари третьего рейха еще продолжают руководить своими войсками, вынуждая их вести бессмысленные кровопролитные бои.
Путь к центру Тиргартена с юга преграждал глубокий с отвесными бетонированными берегами канал. Мосты и подступы к ним густо заминированы и плотно прикрыты огнем пулеметов. Только дружным и стремительным рывком можно преодолеть этот грозный и опасный рубеж.
От Ландвер-канала к имперской канцелярии, в подземелье которой укрывался Гитлер, пробивались части 5-й Ударной армии. Подступы к имперской канцелярии обороняли батальоны особой бригады лейб-штандарт «Адольф Гитлер». Командовал бригадой верный слуга Гитлера, матерый нацист Монке.
Гвардейцы начали мелкими группами выдвигаться к рубежу атаки. Одним предстояло форсировать канал вплавь на подручных средствах, другим — решительным броском проскочить сквозь ливень свинца через заминированный Горбатый мост. А на противоположной стороне лишь бы зацепиться за первый дом. Потом наших гвардейцев не удержать, они пойдут вперед через проломы стен, через подвалы. За их плечами большой опыт уличных боев...
До атаки осталось минут 50. Наступила тишина, как перед бурей, — тревожная, напряженная. И вдруг в этой тишине, нарушаемой лишь треском пожаров, послышался детский плач. Словно откуда-то из-под земли, глухо и призывно звучал голос ребенка. Плача, он повторял одно, понятное всем слово: «Муттер, муттер...»
— Кажется, это на той стороне канала, — сказал товарищам Масалов.
Оставив у Знамени ассистентов, он пришел к командиру:
— Разрешите спасти ребенка, я знаю, где он.
Затрещали пулеметные очереди. Сержант Масалов полз вперед, как лист, прижимаясь к асфальту, временами прячась в неглубоких воронках от снарядов и мин. Не забывал ощупывать каждый бугорок, каждую трещину на асфальте, чтобы не нарваться на мину. Вот он пересек набережную и укрылся за выступом бетонированной стенки канала. И тут снова услышал голос ребенка. Тот звал мать жалобно, настойчиво. Он будто торопил Масалова. Тогда гвардеец поднялся во весь рост — высокий, могучий.
Боевая биография Николая Масалова как в капле воды отражала историю 8-й гвардейской армии. Он был призван Тисульским райвоенкоматом Кемеровской области, когда формировалась 62-я армия. На его долю выпало быть вместе с нами на направлении главного удара немецких войск, наступавших на Сталинград. Масалов сражался на Мамаевом кургане рядовым стрелком, в дни боев на Северском Донце стал пулеметчиком, при форсировании Днепра командовал отделением, после освобождения Одессы его назначили помощником командира комендантского взвода, на днестровском плацдарме был ранен, через четыре месяца, при форсировании Вислы, снова ранение, но гвардеец остался в строю и весь путь от Вислы до одерского плацдарма шел с забинтованной головой.
...Масалов перекинулся через барьер канала. Прошло еще несколько минут. На миг смолкли вражеские пулеметы. Затаив дыхание, гвардейцы ждали голос ребенка, но было тихо. Ждали пять... десять минут. Неужели напрасно рисковал Масалов?.. Несколько гвардейцев, не сговариваясь, приготовились к броску. И в это время все услышали голос Масалова:
— Внимание! Я с ребенком. Прикройте меня огнем. Пулемет справа, на балконе дома с колоннами. Заткните ему глотку!..
Но подошел момент артподготовки. Командующий артиллерией армии генерал Н.М. Пожарский уже дал команду:
— Натянуть шнуры... Огонь!
Тысячи орудий и минометов ударили по врагу. Тысячи снарядов и тысячи мин как бы прикрывали выход советского воина из зоны смерти с трехлетней немецкой девочкой на руках.
Передав девочку санитаркам, сержант Масалов снова встал у Знамени полка, готовый к броску вперед».
Иван Цибин.
Теперь о третьем задокументированном случае спасения ребёнка во время боя. Полевой в корреспонденции 2 мая рассказывает: «Ефрейтор Иван Цибин – снайпер, знаменитый не только в своем полку, но и в дивизии. У этого сибирского охотника на войне погибли два брата и сын. Он поклялся мстить за них, и мстил, преследуя врага от Орла до самого Берлина. Снайперской своей винтовкой снял он свыше пятидесяти немецких солдат и офицеров, а сколько скосил в бою – не считал. И вот вчера (то есть, вероятно, 30 апреля. – О.С.) произошёл с ним такой случай. Сквозь треск перестрелки услышал он детский плач, шедший откуда-то из щели между камнями. Цибин не понял слов чужого языка, он понял только, что зовут на помощь. И вот он перебежал от глыбы к глыбе по открытому месту, пополз к щели. В развороченном миной подвале он увидел убитую женщину — немку. Осколком ей разнесло череп. Около неё, прижимаясь к трупу матери, плакала 6-летняя девочка. Глыбы разбитого свода висели над ней, вздрагивая от каждого взрыва снаряда и угрожая упасть. Убедившись, что мать мертва, Цибин схватил ребёнка и, прикрывая его своим телом, понёс назад, в безопасное место. Немцы, сидевшие в развалинах дома напротив, открыли по нему стрельбу. Осколком мины Цибину разорвало голенище сапога. Но он, этот человек, у которого немцы убили трёх близких людей, который был сам трижды ранен в боях, рискуя жизнью, спас ребенка».
Из корреспонденции «Первое мая в Берлине» (выпуск «Правды» от 2 мая 1945 года) мы узнаём о Иване Цибине подробности: «большой, усатый, пожилой человек». Когда Б. Полевой знакомился с бойцами подразделения, ефрейтор Цибин готовился к празднику, «старательно затирая чернилами рыжие плешины на своих кирзовых разношенных сапогах, отмеривших тысячи километров. Он уже с вечера выстирал себе гимнастёрку, выутюжил ее о горячие медные бока походной кухни, вычистил мелом две свои медали «За отвагу» и теперь довершал праздничный туалет...» В заметке Полевого живы голос Цибина, его рассудительность, особость его говора. Кто-то бросает о нём замечание: «И чего он так старается? Всё равно завтра нам по развалинам бегать. Не на парад, чай, — не спросится с нас, — сказал, отрываясь от письма, маленький, рыжий разведчик Соколов. Ефрейтор неодобрительно покосился на него:
— Ты вот напиши жене, что ты неряха. Раз праздник, — должен быть как есть во всём параде и при регалиях, — ответил Цибин и с сожалением потрогал широкие голенища, разорванные осколком мины. — Мы в столице вражеской. Победители мы. На нас штатский немец смотрит. Ты об этом почаще вспоминай».
Дальнейшая судьба ефрейтора Цибина – неизвестна. Цибиных (как и Цыбиных) на сайте «Память народа» немало. Нужно специальное изыскание.
Впервые опубликовано в авторском Альманахе писателя в телеграм-канале.
