На фото: Памятник А.С.Грибоедову на Чистопрудном бульваре (скульптор А. А. Мануйлов, архитектор А. А. Заварзин – 1959 г.)
К дню памяти писателя
I
Об этом замечательном произведении написано очень и очень много. Нет, наверно, ни одного заметного литературоведа, который бы не коснулся, хотя бы мельком, бессмертной комедии. Однако в океане этих публикаций есть один серьезный изъян: все они написаны со светских позиций. К большому сожалению, до сих пор нет ни одной статьи, которая бы рассматривала грибоедовский шедевр с духовной, то есть с Евангельской точки зрения. О советских исследователях и говорить нечего, для них этот путь был просто закрыт. Иван Александрович Гончаров написал большое, подробное, очень глубокое исследование о комедии, затронув в нем такие моменты, о которых никто до него не говорил. Но и он, несмотря на то, что был глубоко верующим человеком, оставил в стороне духовную сторону произведения.
Попытаюсь с Божией помощью восполнить досадный пробел.
Дом Фамусова
Действие комедии происходит в доме Павла Афанасьевича Фамусова, «управляющего в казенном месте», то есть в московском обществе далеко не последнего человека. Перед нами проходит целая галерея разных лиц, начиная с лакеев и слуг и кончая влиятельными аристократами. Главный герой пьесы – Александр Андреевич Чацкий, молодой умный образованный человек; после трехлетнего отсутствия он прибывает в Москву и наносит визит Софье, дочери Фамусова, с которой прошли его детские и юношеские годы и к которой он питает самые пылкие чувства. Но - сэ ля ви! - неожиданно получает, мягко говоря, холодный прием.
Очень скоро выясняется, что Софья увлечена Молчалиным, секретарем Фамусова, пустейшим, ничтожнейшим человеком, который ухаживает за нею не по зову сердца, а по совету своего отца.
Он лицемер до мозга костей; кроме того, тяготеет к Лизе,
служанке Софьи, и расточает ей свои комплименты, ну, а Лиза, в свою очередь, к Петрушке. Любовная линия, таким образом, полна горького комизма – этот ход позднее использует А. П. Чехов в своей комедии «Чайка».
Перейдем к хозяину дома – Павлу Афанасьевичу Фамусову. Поговорив некоторое время с Чацким и услышав от него нелицемерное мнение о «веке нынешнем и веке минувшем», а также о карьеристах, «чья чаще гнулась шея», и об охотниках «поподличать везде», он заключает:
Строжайше б запретил я этим господам
На выстрел подъезжать к столицам…
И объявляет его карбонарием, опасным человеком, кто «вольность хочет проповедать».
Фамусов – решительный противник просвещения и образования, от которых, по его мнению, только один вред:
Ученье – вот чума, ученость – вот причина,
Что нынче пуще, чем всегда,
Безумных развелось людей, и дел, и мнений.
Тут он, конечно, кидает камешек в огород Чацкого.
И добавляет:
Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.
И тогда, только тогда в государстве наступил бы полный порядок, потому что не было бы ни вольнодумцев, ни смутьянов.
Павел Афанасьевич часто дает балы и званые вечера, его дом знает вся Москва, но… он совершенно не разборчив в людях.
Для него важно, чтобы о нем и его хлебосольном доме шла по городу хорошая молва, а кто разносит эту молву, ему совсем безразлично. Ему знакома почти вся Москва, все знатные и влиятельные, а главное, богатые люди, в них он души не чает, поэтому и произносит такие слова:
Возьмите вы от головы до пяток,
На всех московских есть особый отпечаток, -
и далее как бы вбивает гвоздь:
Решительно скажу: едва
Другая сыщется столица, как Москва.
Он имеет в виду, что в Первопрестольной живут такие уважаемые и достойные люди, как он сам, как полковник Скалозуб, князь Тугоуховский, графини – бабушка и внучка – Хрюмины, у которых многому можно поучиться и которые задают тон всей московской жизни. Однако автор комедии вкладывает в эти слова совсем другой, потайной смысл - о нем я скажу ниже.
II
Полковник Скалозуб – один из самых почетных гостей в доме Фамусова; Павел Афанасьевич так и вьется около него: как же! такой выгодный жених для его дочери! У того есть заветная мечта, и о ней он может говорить всегда и везде:
Я с восемьсот девятого служу;
Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы;
Об них как истинный философ я сужу:
Мне только бы досталось в генералы.
Ну, а когда это сбудется (в этом не сомневается никто – ни он сам, ни Фамусов, ни другие гости), то для него откроется новое поприще, где процветут его несомненные таланты:
Я вас обрадую: всеобщая молва,
Что есть проект насчет лицеев, школ, гимназий;
Там будут лишь учить по-нашему: раз, два;
А книги сохранят так: для больших оказий.
Что касается морали или элементарной порядочности, а также важных государственных вопросов то, простите, они не для него; между ними и Скалозубом «дистанции огромного размера». Поэтому не будем докучать господину полковнику разными учеными рассуждениями, а сразу же перейдем к другому персонажу, ну, например, к Антону Антоновичу Загорецкому. Много гостей собралось на пышный бал в дом Фамусова, но Загорецкий – один из самых-самых. Вот как аттестует его Платон Михайлович Горич:
Как эдаких людей учтивее зовут?
Нежнее? – человек он светский,
Отъявленный мошенник, плут:
Антон Антоныч Загорецкий.
При нем остерегись, -
советует он Чацкому, -
переносить горазд,
И в карты не садись: продаст.
II
Далеко за полночь званый вечер в доме Фамусова заканчивается; гости разъезжаются восвояси. Графиня внучка Хрюмина, утомленная светской суетой, пока ее укутывают в парадных сенях, кратко, но емко отзывается о вечере:
Ну бал! Ну Фамусов! Умел гостей назвать!
Какие-то уроды с того света,
И не с кем говорить, и не с кем танцевать.
Приглядимся внимательнее к выражению «какие-то уроды с того света». Кто это такие «уроды», да еще «с того света»? Это, как вы прекрасно понимаете, мои дорогие читатели, бесы. Там, за чертой этого света, в кромешной тьме, могут обитать только силы зла, силы сатаны, то есть бесы. Сказав это, графиня внучка и сама не очень-то разбирается в сказанном, но зато очень хорошо разбирается автор, вложивший в ее уста эти слова.
Дожидаясь своей кареты, Чацкий встречает еще одного представителя бесовского племени – имя ему Репетилов. Враль и пустомеля, он с места в карьер начинает свою «исповедь»: «Зови меня вандалом. Я это имя заслужил..».
Впрочем, Чацкий, кажется, не верит ни единому его слову. Между тем Репетилов (благо, язык без костей) начинает новую исповедальную речь, сомневаться в которой теперь уже нельзя, настолько она серьезна. Он только что вернулся из Английского клуба:
Чтоб исповедь начать:
Из шумного я заседанья.
Пожало-ста молчи, я слово дал молчать;
У нас есть общество, и тайные собранья
По четвергам. Секретнейший союз…
Что это за «секретнейший союз»? Это, скорей всего, одна из масонских лож, которые проросли на российской почве и которые собрали весьма богатый урожай среди тщеславных аристократов. Репетилов от них без ума:
Что за люди! mon cher! Без дальних я историй
Скажу тебе: во-первых, князь Григорий!!
Чудак единственный! нас со смеху морит!
Век с англичанами, вся английская складка,
И так же он сквозь зубы говорит,
И так же коротко обстрижен для порядка.
Репетилов не понимает, что попал в западню, так же как князь Григорий и его единомышленники; все они оказались в лапах сатаны, который очень ловко, с помощью лжи и искусных маневров, затуманил им мозги и увлек на пагубный путь. А. С. Грибоедов вскрыл один из острых социальных гнойников русской жизни, поразивший высший свет и принесший нашей стране много зла и катастроф.
IV
В фамусовском доме Чацкий чувствует себя чужаком: ему не нравятся его обитатели, их пустопорожние разговоры, их невежество и лицемерие, отсутствие каких-либо высоких интересов, странная мода («хвост сзади, спереди какой-то чудный выем»).
Барельеф на памятнике А. Грибоедову (персонажи комедии «Горе от ума»)
Да мочи нет: мильон терзаний
Груди от дружеских тисков,
Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
А пуще голове от всяких пустяков.
Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.
Нет! недоволен я Москвой.
Особенно поразила его одна сцена, свидетелем которой он был; с большой душевной болью он поведает Софье о «французике из Бордо», который, собираясь в Россию, «к варварам», сильно опасался, что его там не примут; а когда приехал, то «нашел, что ласкам нет конца» и что москвичи, особенно дамы, в восторге от всего французского.
Как нам не согласиться с Чацким,
Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепого подражанья…
Язва «слепого подражанья» поразила князей и княгинь, графов и графинь, коллежских асессоров, министров, фрейлин и проч., и проч. Французский язык заполнил все аристократические гостиные и салоны, дворцы и особняки, частные пансионы и учебные заведения. Променять самый лучший, самый выразительный, самый богатый русский язык на французский, который и в подметки ему не годится, - это ли не абсурдная картина!? это ли не величайшее заблуждение?! это ли не сатанинское помешательство?!
Вместо того, чтобы самим воспитывать своих детей, богатеи нанимали гувернеров и гувернанток из Франции (да, да, не откуда-нибудь, а непременно из Франции), так как считали, что они-то уж по-настоящему воспитают их чад, научат их всему самому хорошему. И ошиблись - они научили их самому плохому.
V
Чацкий говорил горькую правду, говорил не в бровь, а в глаз, но это не нравилось Фамусову и его гостям, потому что они жили по искаженным нравственным законам, исповедовали ложные жизненные принципы. («А как Я говорю истину, то не верите Мне» - Ин. 8, 45).
Что мог Александр ожидать от них? Да ничего хорошего. Он пришелся не ко двору - «с ним говорить опасно», - его оклеветали, объявили якобинцем и наконец сумасшедшим.
Если внимательно разобраться, то сумасшедшие как раз фамусовы, скалозубы, загорецкие, хрюмины, молчалины, а не Чацкий – все наоборот, перед нами перевернутый мир, в котором ложь процветает пышным цветом, а истина отвергается.
Как тут не вспомнить печального рыцаря Дон Кихота Ламанчского; он был единственным здравомыслящим человеком среди многих и многих людей, с которыми сводила его изменчивая судьба. Александр Чацкий и славный идальго Дон Кихот Ламанчский – это духовные братья.
Редко кто из нас может похвастать тем, что его ни разу в жизни не оклеветали. Книжники и фарисеи оклеветали Самого Христа, говоря, что в Нем бес (Ин. 8, 48), что уж говорить о других людях.
О! если б кто в людей проник:
Что хуже в них? душа или язык? -
задается вопросом Чацкий.
Ответа на поставленный вопрос он не дает.
VI
А. С. Грибоедов показал общество, которое поражено духовной проказой. «Выражение лиц их свидетельствует против них, и о грехе своем они рассказывают открыто, как содомляне, не скрывают: горе душе их! ибо сами на себя навлекают зло» (Ис. 3, 9).
(Вот тот подтекст, который автор вложил в свои слова о Москве).
Где искать причину такой нездоровой ситуации? Все дело в том, что Фамусов, его домочадцы и гости живут вне Церкви, вне Христа. В Москве очень много церквей, каждое утро и каждый вечер раздается звон колоколов, созывающий на богослужение, но эти люди не слышат его, как будто живут в дикой пустыне. Говорить о том, чтобы зайти в храм и поставить свечку во спасение своей грешной души, - это, простите, не для них - в храмы ходят только такие смутьяны, как Чацкий и ему подобные.
Фамусовы, хрюмины, молчалины, горичи не знают Евангелия, не знают заповедей Христовых, не знают ни постов, ни молитв, ни канонов, - а где нет Христа, там хозяином является некто другой, диктующий им свои правила и свои законы (Ваш отец диавол – Ин. 8, 44).
Автор несколькими меткими штрихами показал безбожие фамусовского дома. Пригрозив дочке тем, что сошлет ее «в глушь, в Саратов», Фамусов не сомневается, что она будет «за святцами зевать». А за святцами зевает только совершенно равнодушный к вере и к храму человек.
Слуге Петрушке хозяин однажды утром говорит: «Читай не так, как пономарь…» В его словах сквозит презрение и к церковному чтению, и к церковной жизни, – мы знаем, что пономарь во время богослужения читает, не в пример Петрушке, очень красиво и внятно.
Лишь однажды Фамусов во время разговора с Чацким сказал правильные слова:
Хоть душу отпусти на покаянье! –
но это пустая, ничего не значащая фраза – каяться Фамусов не собирается ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, это занятие не входит в круг его жизненных интересов.
Или вот Лиза, Софьина служанка. Она говорит, что «грех не беда», причем говорит об этом как о вещи давно проверенной, не подлежащей сомнению. Впрочем, эти слова автор мог бы вложить в уста любого героя своей комедии, кроме Чацкого.
Павел Афанасьевич и другие персонажи в разговорах частенько упоминают имя Господа Бога, но упоминают его всуе, по давно укорененной привычке.
Фамусовское общество – это бесплодная смоковница (Лк. 13, 7-8). У этого общества нет будущего. А впрочем, есть – 1917-ый год. После этой даты Россия оказалась в большевистском болоте, яды которого отравили абсолютно каждого человека, - выздоровление не наступило до сих пор.
Если взглянуть на сегодняшнюю Москву, то распространенные пороки, которые нарисовал А. Грибоедов, нужно возвести не в третью, не в пятую, не в десятую, а в сотую степень. Мы живем в городе, который уже давным-давно по своему нечестию превзошел библейские Содом и Гоморру.
Русский народ ныне похож на «несмысленных» галатов (Гал. 3, 1), не покорившихся истине. А если народ не покоряется истине, то его ждет Божие вразумление.
VII
«Горе от ума» - это, скорее, трагикомедия, чем просто комедия.
Главный герой страдает, и очень сильно, от цинизма, мракобесия, пошлости, безнравственности окружающих его людей; он мучается, пожалуй, больше, чем праведный Лот (Быт. 19, 4-9). Его трагизм усугубляется тем, что Софья, которая ему очень нравится, оказалась такой же духовно опустошенной, как и все остальные герои бессмертной комедии.
Пьеса несет в себе далеко идущее обобщение: фамусовский дом – Москва – Россия – весь мiр. Все грешное человечество попало под прицел выдающегося мастера.
VIII
Дом, в котором жил А. С. Грибоедов и в котором написал комедию «Горе от ума» (улица Мясницкая, д. 42 - усадьба И. Барышникова, позже его зятя С. Бегичева)
Заключительная сцена комедии поставила все точки над i; последние надежды Александра относительно Софьи рухнули – его пассия, став свидетелем низкого поведения Молчалина, оказалась, мягко говоря, «на мели». Чацкий, наконец, прозрел.
С вами я горжусь моим разрывом, -
заявляет он Софье, а в ее лице всему фамусовскому обществу и продолжает:
Так! отрезвился я сполна,
Мечтанья с глаз долой – и спала пелена;
Теперь не худо б было сряду
На дочь и на отца
И на любовника-глупца,
И на весь мир излить всю желчь и всю досаду.
С кем был! Куда меня закинула судьба!
Все гонят! Все клянут! Мучителей толпа,
В любви предателей, в вражде неутомимых,
Рассказчиков неукротимых,
Нескладных умников, лукавых простаков,
Старух зловещих, стариков,
Дряхлеющих над выдумками, вздором, -
Безумным вы меня прославили всем хором.
Вы правы: из огня тот выйдет невредим,
Кто с вами день пробыть успеет,
Подышит воздухом одним,
И в нем рассудок уцелеет.
Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок!..
Чацкий принимает единственно правильное решение – бежать! Но куда? В Санкт-Петербург? Но там точно такая же картина. В Казань? И там не лучше. В Париж? Тут еще хуже. В Мадрид? Боже, упаси! В Лондон? Только безумец выберет этот адрес. Некуда бежать бедному Чацкому. Здесь, на грешной земле, куда бы ни направил свои стопы, он никогда не найдет, «где оскорбленному есть чувству уголок». А где же найдет? Только на Небесах, в Райских Чертогах, куда не приблизится «ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи» (Откр. 21, 27), где нет печали и страданий, предательства и клеветы, а есть несказанная радость и ликование, где разлито дивное благоухание и никогда не смолкает Ангельское пение.
Николай Петрович Кокухин, член Союза писателей России, член Союза журналистов России
Фото автора
