«В “Евгении Онегине”, – писал Белинский, – мы видим поэтически воспроизведённую картину русского общества, взятого в одном из интереснейших моментов его развития. С этой точки зрения “Евгений Онегин” есть поэма историческая в полном смысле слова, хотя в числе её героев нет ни одного исторического лица. <…> “Онегина” можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением... Пусть идёт время и приводит с собою новые потребности, новые идеи, пусть растёт русское общество и обгоняет “Онегина”: как бы далеко оно ни ушло, но всегда будет оно любить эту поэму, всегда будет останавливать на ней исполненный любви и благодарности взор».
В чём же заключается подлинный историзм и энциклопедизм пушкинского романа? Для Белинского историзм «Онегина» исчерпывается объективно точным изображением самосознания русского общества 1820-х годов, а энциклопедизм связывается с широтою изображения всех слоёв этого общества. Поэтому Белинский считает, что в ходе исторического развития «Онегин» будет превзойден и утратит актуальное звучание, сохранив при этом интерес исторический.
Однако жизнь показала, что роман Пушкина оставался и остаётся недосягаемым образцом и что литература русская развивается в тех объёмах и границах, которые в нём уже определены и обозначены. В чём же тайна неувядающей современности «Онегина»? В чём специфика пушкинского историзма и энциклопедизма?
Дело в том, что картина жизни русского общества 1820-х годов раскрывается в романе не только в своей хронологической завершённости и определённости, но и в глубинных связях с общим ходом русской истории, а также с вечными основами национального бытия – природой России, национальными святынями её. Перед нами точно схваченный исторический момент в жизни России, но момент, связанный ещё и с вечными и неизменными субстанциями национального бытия. В «Онегине» дан масштаб и мера для всего последующего развития России. В нём – «зерно», в котором чудесным образом, заключено будущее растение.
То же самое и с пушкинским энциклопедизмом. Конечно, прежде всего, это широта охвата жизни в романе. Здесь и картины светского Петербурга, оттенённые жизнью Петербурга трудового; здесь и патриархально-дворянская Москва, и поместная деревня с её нравами и обычаями; здесь и общественная, публичная жизнь (балы, театры), и частный, семейный быт, и великосветский раут, и народные святочные гадания; здесь кутящая в модном столичном ресторане «золотая молодежь» и крестьянин, едущий в поле по первопутку... Перед нами живая панорама всей святой Руси с её градами и весями, морями и реками. Несколькими выразительными штрихами схвачена Пушкиным и крестьянская Русь. В ёмких характеристиках-определениях предстаёт в романе история русской и мировой литературы, театра. В романе совершается эстетическое открытие русской природы с энциклопедическим охватом её жизни от весны к лету, от лета – к осени и зиме.
Но Пушкин не просто воссоздал последовательно, одну за другой, картины столичной и провинциальной, уездной и деревенской жизни, не только представил нам зарисовки разных сословий русского общества. Заслуга его в том, что он связал всю пестроту и многоцветье жизни, изображённой в романе, в единую картину, выверенную в своих масштабах, где каждая деталь, каждый эпизод заняли такое место, какое им отведено в русской действительности. Ничего выпирающего, выпадающего из целостного её образа здесь нет. Всему найдена русская мера, всему задан точный объём в системе целого.
Вот почему, читая роман, ловишь себя на мысли, что пушкинскому гению приоткрывается предвечная тайна Божьего замысла о России, генетическая «программа» её, вмещающая прошлое, настоящее и будущее. Отсюда же возникает, и ощущение нерукотворности созданной Пушкиным целостной картины русской жизни, так вольно и широко раскинувшейся в просторных, «воздушных» рамках «свободного» романа. Как будто это и не Пушкин, а кто-то стоящий над ним, над всеми героями романа открыл на мгновение взаимосвязь всего со всем в русской жизни и обнажил организующую эту взаимосвязь систему ценностей. Пушкин же лишь уловил и точно передал её, ничего не домысливая, не достраивая, ничего с помощью имевшихся в его распоряжении приёмов словесного искусства не мобилизуя и не используя. Этот свободный роман течёт одновременно с потоком жизни Пушкина естественно и органично. Не ощущается никаких перепадов, не видно никаких трудов скрепления, связывания романа, создавшегося не сразу, а неоднократными к нему подступами в течение семи лет.
Энциклопедизм пушкинского романа обусловлен ещё и поэтической природой художественных образов. Не случайно Пушкин говорил о «дьявольской разнице» между романом в прозе и романом в стихах. Разница в том, что поэзия – это искусство синтеза, обобщения: она, в отличие от аналитического начала в прозе, схватывает жизнь в очень кратких, но предельно ёмких художественных образах-формулах. «Стихи “Онегина”, – замечает Н.Н. Скатов, – это национальный опыт социально-бытовой, нравственно-эстетической и интеллектуальной жизни, уже заключённой в формулы, которые и станут в этой жизни постоянными. В таком качестве весь роман есть идеальная формула русской жизни.
И естественно, что он дал формулу русского героя и русской героини. Недаром в галерее русских героев, которым Онегин положил начало, он, кажется, единственный, кто лишён хоть как-то конкретизирующего портрета. То же Татьяна. И это понятно – столь этот роман всеобщ».
Отношения Онегина и Татьяны строятся по принципу антитезы. Но в основе её заключена потенциальная общность. Как два противоположно заряженных полюса магнита, Онегин и Татьяна тянутся друг к другу. В характере Татьяны заключены положительные ценности национальной жизни, которые так нужны Онегину и от которых он так далёк. В то же время и Онегин, и Татьяна переросли духовно ту среду, которая их окружает. Ведь и Татьяна чувствует себя чужой в своей патриархально-дворянской среде:
«Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна», –
сетует она в любовном письме к Онегину. Но, в отличие от Онегина, Татьяна растёт в иной обстановке, в других условиях. Главное преимущество её перед «нерусским» Онегиным и «полурусским» Ленским в том, что, по определению Пушкина, Татьяна – «русская душою». И автор объясняет в романе, почему она такая. В противоположность Онегину, Татьяна выросла в «глуши забытого селенья», в близости с народом, в атмосфере сказок, песен, гаданий, поверий и «преданий простонародной старины». Картины детства, отрочества и юности Татьяны перекликаются с жизнью Онегина по принципу антитезы: они во всём противоположны.
У Евгения – иностранцы-гувернеры, у Татьяны – добрая няня, простая русская крестьянка, за которой легко угадать няню самого Пушкина – Арину Родионовну. У Онегина – «наука страсти нежной», у Татьяны – нищелюбие, помощь бедным и смиренная молитва, которая «услаждает тоску волнуемой души». У Онегина – суетная юность, напоминающая изо дня в день повторяющийся обряд – «одних обедов длинный ряд». У Татьяны – уединение, сосредоточенность молчаливо зреющей души.
Рассказывая о детстве Татьяны, Пушкин неспроста вводит в роман мотивы житийной литературы. Детство всех православных праведниц сопровождалось уединённой сосредоточенностью, отчуждением от забав, от детских игр. Татьяна «в горелки не играла», «ей скучен был и звонкий смех, и шум их ветреных утех»:
Задумчивость, её подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Если Онегин в юности вёл противоестественный образ жизни, «утро в полночь обратя», то юность Татьяны послушна ритмам природы и согласным с нею ритмам народной жизни:
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звёзд исчезает хоровод…
Как божья птичка, она всегда просыпается на рассвете, как все крестьянские и дворовые девушки, она в утро первого снега «идёт зиму встречать, / Морозной пылью подышать / И первым снегом с кровли бани / Умыть лицо, плеча и грудь».
Мир природы в романе неизменно соотносится с образом этой девушки, которой Пушкин, рискуя навлечь недовольство читателей, даёт простонародное имя – Татьяна. Само определение русскости Татьяны связано со свойственным ей поэтическим чувством природы:
Татьяна (русская душою,
Сама не зная, почему)
С её холодною красою
Любила русскую зиму,
На солнце иней в день морозный,
И сани, и зарёю поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.
Природа в романе Пушкина чаще всего и открывается через окно, в которое глядит Татьяна. Можно сказать, что Татьяна у окна – это лейтмотив, повторяющаяся в романе сюжетная ситуация:
…Проснувшись рано.
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стёклах лёгкие узоры,
Деревья в зимнем серебре
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Всё ярко, всё бело кругом.
Этот мотив постоянно сопровождает Татьяну: «И часто целый день одна / Сидела молча у окна»; «И молчалива, как Светлана, / Вошла и села у окна»; «Татьяна пред окном стояла, / На стёкла хладные дыша»; «Глядит, уж в комнате светло; / В окне сквозь мёрзлое стекло / Зари багряный луч играет»; «Садится Таня у окна, / Редеет сумрак; но она / Своих полей не различает»; «Одна, печальна под окном / Озарена лучом Дианы, / Татьяна бледная не спит / И в поле тёмное глядит».
По мере чтения романа русская природа с её чередою времён суток и времён года настолько срастается с образом любимой Пушкиным героини, что порой ловишь себя на мысли: любой пейзаж в романе – «окно» в мир её поэтической души.
Наконец, существенно отличается и тот круг чтения, та европейская культурная традиция, которая оказала заметное влияние на формирование характеров Онегина и Татьяны. Онегин, даже разочаровавшись в жизни и людях, захватил с собой в деревню ряд книг, сохраняющих для него безусловный интерес и авторитет. Среди них первое место занимает Байрон да с ним ещё два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображён довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
Наконец, существенно отличается и тот круг чтения, та европейская культурная традиция, которая оказала существенное влияние на формирование характеров Онегина и Татьяны. С детских лет Онегина окружают иностранцы. Вместо няни за ним ходила француженка Madame, потом её сменил Monsieur, который «учил его всему шутя». Пушкин знал существо этих «шуток» и понимал, что скрывалось за формулой «не докучал моралью строгой». Вспомним пушкинскую характеристику французского XVIII века, гордого века европейского просвещения, «разрушительным гением» которого был Вольтер, принесший «в жертву демону смеха» «все высокие чувства, драгоценные человечеству»: «греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов обругана».
И хотя русские мальчики «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», основы просветительской философии на бытовом уровне усваивались ими довольно легко. В центре этой философии, сокрушившей «господствующую религию, вечный источник поэзии у всех народов», оказался предоставленный самому себе «естественный человек». Целью существования его была свобода удовлетворения «естественных потребностей». Провозглашалось полное и «святое» право каждого наслаждаться этим удовлетворением. А для смягчения войны всех против всех заключался «общественный договор» – узаконенная сделка между «самоценными» индивидами. На уровне национальном – добровольно принятое всеми бремя государственной повинности. На уровне социальном – мораль, кодекс правил человеческого общежития. В сравнении с совестью, идущей из глубины верующего сердца, мораль напоминала взаимную торговую сделку – договор. В отличие от совести, мораль не одухотворяла человека, но требовала от него механического исполнения «правил поведения», окружала его «естественные потребности» сетью «разумных» ограничений. Возник неведомый «патриархальному» человеку конфликт между «чувством» и «долгом», в котором мораль оказалась враждебной чувству силой. Общение между людьми, не согретое теплом сердечности и совестливости, стало формальным, подчиняющимся лишь правилам внешнего этикета. Именно так ухаживает Онегин за дядюшкой, не докучая себе «моралью строгой».
Особенно пагубное воздействие эта философия оказала на культуру человеческих чувств. Любовь превратилась у светской молодёжи в «науку страсти нежной», в ритуал, движущей пружиной которого стало бездуховное в своей «естественности» чувственное наслаждение. От любви в высоком, христианском смысле тут не осталось почти ничего. Светская девушка воспринималась как объект обольщения, целью которого являлся сексуальный соблазн. Ради достижения этой цели в ход пускались не глубокие, сердечные чувства, а искусная и холодная их имитация:
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять,заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать...
Татьяна – «уездная барышня» – зачитывалась, напротив, старомодной литературой западноевропейских сентименталистов, ещё сохранивших веру в христианские идеалы, идущие из глубины человеческого сердца. Такая литература не противоречила народным взглядам на истинные и мнимые ценности жизни. Сентиментализм органически входит в состав «русской души» Татьяны. И хотя навеянный сентиментальными романами строй мыслей и чувств героини наивен, вместе с тем, как заметила Е.Н. Купреянова, он «высоко одухотворён и нравственно активен». В романах сентименталистов культивировалась сердечность, и поднимался на высокий пьедестал не эгоист и скептик, как у Байрона, а благородный и чувствительный герой, способный на подвиг самопожертвования. Писатель-сентименталист представлял своего героя образцом совершенства:
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой…
О таком избраннике сердца и мечтает поэтическая Татьяна, когда она встречает в деревенской глуши ни на кого не похожего, всеми соседями презираемого и гонимого Онегина. Она принимает его за свой идеал, который так долго вынашивался ею в воображении, о котором она лила слёзы в «тишине лесов»:
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался…
В письме к Онегину проступают драгоценные особенности характера Татьяны – её искренность и доверчивость, простодушная вера. Татьяна дорога Пушкину тем, что она
…любит без искусства,
Послушная веленью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным…
В отличие от «науки страсти нежной», от любви светских «красавиц записных», чувство Татьяны к Онегину возвышенно и одухотворённо. В нём нет ни грана той любовной игры, которой отдал щедрую дань Онегин и которая до времени отравила и иссушила его сердце. В глазах Татьяны любовь – святыня, Божий дар, с которым нужно обращаться бережно и нежно. В письме к Онегину она говорит:
Не правда ль? я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
В любви для неё главное – не чувственная страсть, а глубокая духовная связь с любимым человеком. Любовь – это выход из одиночества, из низких меркантильных желаний и интересов, в которых погрязли люди, окружающие Татьяну. В союзе с Онегиным для неё открываются заманчивые перспективы духовного роста, нравственного совершенствования:
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Такой взгляд на любовь утверждается Православной Церковью в «Последовании обручения», где Бог соединяет жениха и невесту нерушимым союзом и наставляет их на всякое доброе дело в мире, единомыслии, истине и любви.
В трепетные минуты, когда Татьяна ожидает Онегина, Пушкин сопровождает её переживания хороводной песней девушек в господском саду: «Девицы, красавицы,/ Душеньки, подруженьки...». Так поэт ещё раз подчёркивает глубокую укоренённость сердечных чувств Татьяны в русской национальной жизни и культуре, неподдельную народность её души.
Пресыщенный поверхностными любовными утехами, Онегин всё-таки почувствовал в письме Татьяны что-то глубокое и серьезное. «Язык девических мечтаний», «доверчивость души невинной» тронули его и привели в волненье «давно умолкнувшие чувства». По-человечески оценив сердечный порыв Татьяны, Онегин искренне признался ей, что не может ответить таким же чувством на её любовь: «Напрасны ваши совершенства: / Их вовсе не достоин я...». Но ведь отказаться принять «совершенство» – это значит не только проявить великодушие, но и оскорбить святыню высокомерным её отторжением. «А счастье было так возможно, так близко!» – упрекнёт Татьяна Онегина в сцене последнего свидания в финале романа. О чём говорит этот упрёк?
В своё время Г.А. Гуковский высказал мысль, что в процессе путешествия, а потом под воздействием проснувшейся любви к Татьяне происходит нравственное перерождение героя, но Татьяна этих перемен в Онегине не разгадала и её отказ – жестокая ошибка героини. На самом деле, по-видимому, всё обстоит не так и гораздо сложнее. Если бы Пушкин хотел показать перерождение Онегина, он бы не исключил усечённую по цензурным соображениям главу о его путешествии из основного текста романа. Но, начиная с седьмой главы, внимание Пушкина от Онегина целиком перешло к Татьяне, так как именно с ней была связана мечта Пушкина об идеале русского человека. В этой главе Татьяне суждено выдержать и одолеть тот искус, жертвой которого явился Онегин. Она посещает кабинет скитальца и читает те книги, которые оказали решающее влияние на внутренний мир героя:
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Открывая для себя интеллектуальный мир Онегина, «русская душою» Татьяна не только понимает его, но и поднимается над ним, давая точное определение одной из коренных слабостей онегинского ума. Лёгкость, с которой она преодолевает это искушение, свидетельствует о здоровой нравственной основе её души, о зрелости обретающего силу её интеллекта.
Отъезд Татьяны из усадебной глуши в Москву, а потом появление её в великосветском обществе Петербурга на философском уровне романа сопровождается разрешением конфликта между «европейским» интеллектом и «русской душой», который так и не удалось преодолеть Онегину. При встрече с Татьяной в Петербурге герой никак не может соединить в одном лице простодушную сельскую девочку и «богиню роскошной, царственной Невы». Тайна этого единства остается за порогом его сознания.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней.
Внезапно вспыхнувшее в Онегине чувство к Татьяне сопровождается недоуменным восклицанием: «Как! из глуши степных селений!..» Это восклицание говорит о том, что чувство Онегина скользит по поверхности души Татьяны и не захватывает её духовно-нравственного ядра: «Хоть он глядел нельзя прилежней, / Но и следов Татьяны прежней / Не мог Онегин обрести». Герой увлечён теперь «не этой девочкой несмелой, влюблённой, бедной и простой», а «равнодушною княгиней» и «неприступною богиней». Его чувство искренне, но на первое место в нём по-прежнему выступает не духовная близость, а чувственная страсть, которую Онегин склонен считать «любовью» и которая простительна для юноши, но опасна для зрелого человека. Опустошённый и постаревший душою, Онегин теперь играет с огнём, ибо его увлечение Татьяной, напоминающее юношескую влюбленность («в Татьяну как дитя влюблён»), грозит ему полным испепелением, о чём сам Пушкин недвусмысленно говорит:
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мёртвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Мудрая Татьяна понимает гибельность для Онегина этой «мёртвой страсти» и из любви-сострадания к нему пытается погасить её: «Она его не замечает, / Как он ни бейся, хоть умри». Татьяне страшно за Онегина, за безумные строки его письма, в котором «всё совершенство» любимой он видит в «улыбке уст», «в движенье глаз» и говорит:
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
Татьяне страшно за тот чувственный пожар, который может испепелить Онегина. Потому она и не отвечает на его письма, а при встречах обдаёт «крещенским холодом». И всё это – из жалости, из сострадания к нему. Тем более убийственна глухота Онегина, полное непонимание благородных намерений Татьяны:
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной...
Всего, что мой Онегин знал...
Так мелко объясняет герой причину неприступности Татьяны. Пытаясь избавиться от охватившей его страсти, Онегин пробует найти спасение в беспорядочном чтении книг, набор которых поражает странной пестротой. И тут намечаются в дебрях души Онегина какие-то проблески, какие-то искорки-намёки на возможное его пробуждение:
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублён.
То были тайные преданья
Сердечной, тёмной старины…
«Духовные глаза» Онегина наконец-то приоткрываются: от внешних впечатлений, от мало помогающих ему книг, в которых запечатлелась далёкая от русской почвы чужая мудрость, они обращаются к глубинам собственного сердца. И там, в тёмных, не прояснённых для него лабиринтах, начинают блуждать спасительные, манящие огни. Просыпается «змея сердечных угрызений» (так именуется на его языке «Царство Божие внутри нас» – совесть). Онегин видит «на талом снеге» недвижного юношу – призрак убитого им Ленского; проносится в его воображении «рой изменниц молодых», и вдруг как укол и упрёк, – «сельский дом, и у окна сидит она... и всё она!». Вот эти русские глубины дремлющей онегинской души, которые он начинает обнаруживать в себе, как раз и выводят его к Татьяне, которую он не понял, не оценил тогда и которую тщетно пытается понять сейчас. Но всё это пока ещё так призрачно, так туманно и неопределённо в нём, что автор не выдерживает и срывается на грубую шутку:
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
Чувства Онегина при всей искренности и силе остаются тёмными, поврежденными «наукой страсти нежной». Онегин не знает одухотворённой любви, поднимающейся над элементарной человеческой чувственностью. Именно чувственность превращает его в раба стихийной, неуправляемой страсти. И Татьяна права, когда в сцене последнего свидания упрекает Онегина в «обидной страсти», в лёгкости сердечного чувства:
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Любовь Онегина, лишена национальной духовно-нравственной опоры и потому обидна Татьяне. Ведь при всей её силе и безоглядности она не выходит за пределы светского «стандарта». В основе её – типичный светский адюльтер, нравственная облегчённость, неуёмная чувственность. А потому, с досадой и упреком обращаясь к Онегину, Татьяна говорит:
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей...
Так понять всю противоречивость онегинской любви-страсти, всю разрушительную бесплодность её могла только Татьяна, высокий ум и интеллект которой питался её «русской душой». Во имя любви к Онегину, не плотской, чувственной, а высокой и одухотворённой любви, Татьяна нашла в себе силы произнести самые мужественные и мудрые в романе слова:
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Прав В.С. Непомнящий, утверждающий, что «чувство» и «любовь» Татьяны – «вовсе не проявление “потребностей” и “страстей” эгоистического “естества”, разъединяющего одного человека с “другими”, а качество, очеловечивающее человека в единении и взаимопонимании с “другими”, в любви к ближним, не отделяющей “одного” человека от “другого”, “чувство” от “долга”. Для понимания романа, в первую очередь Татьяны, это имеет первостепенное значение. Все споры, все недоумённые или осуждающие взгляды в сторону Татьяны в связи с её поведением в последней главе романа объясняются тем, что поступки Татьяны рассматриваются в привычном плане борьбы “чувства” и “долга”. Но это не коллизия Татьяны – миросозерцание её коренным образом отличается от описанного выше. Чувство Татьяны к Онегину вовсе не “борется” с долгом, совсем напротив: Татьяна расстаётся с Онегиным во имя любви к нему, ради него – и в этом столкновении героя с совсем иными, незнакомыми ему основаниями нравственной жизни заключается весь смысл финала романа…».
Татьяна поняла глубочайшее, трагическое несоответствие между назначением Онегина и его существованием, отделив от героя «онегинское» и убедившись, что это «онегинское» – «призрак», «пародия», «подражание». Она почувствовала, что у Онегина есть другое, более высокое предназначение, которое «онегинство» в нём давит, не давая ему раскрыться и развернуться, превращая Онегина в жертву «бурных заблуждений и необузданных страстей».
«Роман движется в глубины души неподвижного героя, – замечает В.С. Непомнящий, – туда, где может забрезжить свет надежды на возрождение, на выздоровление этой души, – и останавливается в тот момент, когда “стоит Евгений, как будто громом поражён”». Отказ любящей его Татьяны «показал ему, что существуют – не в мечтах, но в действительности – иные ценности, иная жизнь и иная любовь, чем те, к каким он привык, – и, стало быть, не всё в жизни потеряно и можно верить “мира совершенству”». Онегин «громом поражён»: своим поступком Татьяна доказала ему, что человек – не игра «природных» стихий и «естественных» желаний, что у него в этом мире есть более высокое, духовное предназначение.
В.Г. Белинский, который совершенно не понял всей глубины и значимости поступка Татьяны, так охарактеризовал смысл открытого финала романа: «Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мёртвую, холодную апатию? – Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтоб не захотеть больше ничего знать...».
Такой безотрадный взгляд на итог романа прямо вытекает из непонимания смысла финальной сцены его. Сам вопрос Белинского, «воскресила ли» Онегина страсть, свидетельствует о нечуткости критика к губительной и разрушительной основе этой страсти. Такая страсть не способна воскресить никого. Уровень осмысления Белинским поступка Татьяны оказывается безотраднее и ниже онегинского. Если Евгений «стоит, как громом поражён», то Белинский не без иронии резонёрствует: «Но я другому отдана, – именно отдана, а не отдалась! Вечная верность – кому и в чём? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны...»
В скрытой полемике с Белинским иначе оценил поступок Татьяны в речи о Пушкине Ф.М. Достоевский: «Да, верна этому генералу, её мужу, честному человеку, её любящему и ею гордящемуся. Пусть её “молила мать”, но ведь она, а не кто другая дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честной женой его. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он её муж, и измена её покроет его позором, стыдом и убьёт его. А разве может человек основать своё счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. <…> Скажут: да ведь несчастен же и Онегин; одного спасла, а другого погубила! <…> Я вот как думаю: если бы Татьяна стала свободною, если бы умер её старый муж и она овдовела, то и тогда она не пошла бы за Онегиным. Надобно же понимать суть этого характера! Ведь она же видит, кто он такой. <…> Ведь если она пойдет за ним, то он завтра же разочаруется и взглянет на своё увлечение насмешливо. У него нет никакой почвы, это былинка, носимая ветром. Не такова она вовсе: у ней и в отчаянии и в страдальческом сознании, что погибла её жизнь, всё-таки есть нечто твёрдое и незыблемое, на что опирается её душа. Это её воспоминания детства, воспоминания родины, деревенской глуши, в которой началась её смиренная, чистая жизнь, – это “крест и тень ветвей над могилой её бедной няни”. <…> Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею. А у него что есть и кто он такой? Не идти же ей за ним из сострадания, чтобы только потешить его, чтобы хоть на время из бесконечной любовной жалости подарить ему призрак счастья, твёрдо зная наперёд, что он завтра же посмотрит на это счастье своё насмешливо. Нет, есть глубокие и твёрдые души, которые не могут сознательно отдать святыню свою на позор, хотя бы из бесконечного сострадания. Нет, Татьяна не могла пойти за Онегиным».
Таков ответ Достоевского, как будто бы более глубокий и правильный, за исключением одного: из рассуждений писателя так и осталось неясным, за что же Татьяна любит Онегина? В той интерпретации, какую дает Онегину Достоевский, всё в нем убито и вытеснено «онегинским», «светским», поверхностным и легкомысленным. Эту грань в характере Онегина Татьяна прекрасно понимает и любить Онегина за его «онегинство», конечно, не желает и не может. Всё дело в том, что за светской развращенностью, беспочвенностью и опустошенностью «онегинства» Татьяна прозревает в Онегине не вполне осознанное им самим духовное ядро, опираясь на которое он может развернуть свою жизнь в другую, прямо противоположную сторону. Татьяна любит в Онегине то, что он сам в себе ещё не понял и не раскрыл.
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши, –
обращается Татьяна с вопросом ещё в девичьем письме к Онегину. Такой же высокий духовный запрос по отношению к нему она сохраняет и сейчас, говоря, что любит другое в нём. «Другому отдана» Татьяны значит не только верность старому мужу, но и преданность той величайшей святыне, которая открылась ей и которую она прозревает в разочарованном, мятущемся Онегине. Но эту святыню нельзя никому навязать. Онегин сам должен открыть её в себе страдальческим жизненным опытом.
«Как громом поражённый» последним свиданием с Татьяной, Онегин остаётся на пороге новой жизни и нового поиска. Пушкин разрешает в конце романа основной, узловой конфликт его, указывая Онегину устами Татьяны «путь, истину и жизнь». Одновременно в характере Онегина он даёт художественную формулу будущего героя русских романов Тургенева, Толстого, Достоевского. Все эти писатели «раскроют скобки» пушкинской формулы и поведут своих героев путями, векторы которых, а также границы и горизонты очерчены Пушкиным. То же самое можно сказать и о Татьяне. К ней восходит галерея женских образов Тургенева, Гончарова, Толстого, Некрасова, Островского и Достоевского. «Даль свободного романа» открывается у Пушкина в будущее русской жизни и русской литературы.
С этой точки зрения весь пушкинский роман напоминает собою ещё не распустившийся бутон, заключающий в себе будущий цвет и плод русской жизни, все «лепестки», все силы которого с присущей им жизненной энергией ещё не развернулись, но уже готовы к самораскрытию. В сердцевине этого бутона ещё не состоявшаяся любовь Онегина и Татьяны, символизирующая далеко разошедшиеся в послепетровский период, но теперь устремившиеся к соединению коренные силы и стихии русской жизни: «кипящая в действии пустом» интеллектуальная вершина русского общества и остающаяся верной преданиям и святыням тысячелетней России провинциальная глубина.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
