В электричке было немноголюдно. После сутолоки вокзала, толкотни у касс, суеты на перроне успокоенность вагона, когда вещи разложены по полкам, убраны под сиденья, а пассажиры, достав газеты и книги, углубились в чтение или, наоборот, в негромкие доверительные разговоры, вселяла в Сергея надежду на благополучное завершение этой невразумительной поездки.
Ещё тридцать минут назад он вовсе не собирался никуда уезжать. Бесцельно бродил по улицам города. Он делал это вот уже вторую неделю кряду. Укутывался шарфом от холодного осеннего ветра, замешанного на запахах прелых листьев и выплюнутой из автобусных выхлопных труб солярки, и бродил.
Сегодня Сергей неожиданно для самого себя вышел на привокзальную площадь. И тут шальная мысль: «А не уехать ли сейчас куда глаза глядят?» — настолько ему понравилась своей непредсказуемостью, что он пошел к кассам, купил билет, выскочил на заполненный людьми перрон и вбежал в первую же электричку, уходящую из города. Теперь стук колёс, покачивание вагона в такт этому стуку, проносившийся за окном унылый, серый осенний пейзаж отвлекали Сергея от мысли о том, что может случиться с ним через некоторое время и от томившей сердце печали.
Теперь, хотя бы на какое-то время, пусть совсем незначительное, сознание цеплялось за оголившийся пучок ивового куста, промелькнувшего за окном, или за тусклое зеркальце придорожного озерца, затуманенного отражёнными в нём тяжёлыми и серыми осенними облаками.
Пока он ехал, несколько раз принимался моросить мелкий осенний дождь, расчёркивающий окно электрички следами от капель, словно тетрадный лист в косую линейку.
На остановке капли начинали ползти отвесно вниз, ломая установившийся до этого порядок линий. Тогда на Сергея вновь наваливалась скорбь, всего-то и оставившая его на малый срок, за который капля дождя лишь успевала пересечь окно с угла на угол.
В электричке было холодно и неуютно. Пахло тяжело чем-то устоявшимся и несвежим. Но, как ни странно, Сергей скоро привык к этому запаху, а затем и вовсе перестал замечать его, как и серое окно, и зелёные стены вагона. Только тоска тяжёлым грязным комом давила на сердце, пугая одиночеством и безнадежностью.
Шла вторая неделя, как Сергей похоронил отца, и четвертая, как лишился работы. Находиться дома на глазах жены и дочерей становилось невыносимо. Стыдно за свое безделье. Потому и уходил из квартиры куда глаза глядят на целый день.
Отец умирал в плохонькой, нищенски оборудованной районной больнице долго и мучительно. Сергею до последнего дня не верилось, что это может случиться. Такой нелепой, невозможной казалась приближающаяся смерть. Он подолгу сидел у кровати отца. Тому было тяжело говорить, и они молчали. Отец отрешённо смотрел в стену перед собой, погрузившись в ощущение физической боли. Она переполняла его, и потому ничто окружающее отца уже не волновало. И даже когда взгляды их встречались, Сергею казалось, что отец смотрит сквозь него. Если быть до конца честным, Сергею и не хотелось ни о чём говорить с отцом. До конца он так и не верил, что отец может умереть, хотя инстинктивно его память впитывала последние часы жизни отца.
Знакомые советовали пригласить священника для исповеди. Но родные так и не решились этого сделать, зная нетерпимость отца в отношении религии. Теперь Сергей сожалел, что не поговорил с отцом. Как знать, что происходит с человеком на исходе его жизни.
А затем был морг, куда Сергей так и не смог заставить себя войти. Были похороны и нелепая суета во время поминок. Затем быстро надвинувшиеся вечерние сумерки, с наступлением которых впервые пришло осознание, что отца больше нет. Сергей сидел один в пустой и тёмной квартире. Свет не включал. Жена с дочерьми сразу после похорон уехала к тёще.
Сергей смотрел на проносившиеся по шоссе мимо его окна автомобили, на разноцветное перемигивание светофоров и такое же разноцветное мерцание на тёмном асфальте под ними у перекрёстков, и ему тоже хотелось что-то делать, куда-то торопиться, о чём-то переживать, пустяковом и незначительном. Но вместо этого и на душе было пусто, и в сердце — как в большой, гулкой и безжизненной комнате, оставленной жильцами без мебели, люстры, занавесок... Только пыль, спёртый воздух и громкое эхо от шагов, если кто-то отважится войти в эту комнату. И Сергей в «эту комнату», в опустевшее, безжизненное собственное сердце не входил. Боялся вглядеться в себя, задать самому себе тот самый страшный вопрос, что вертелся в сознании последнее время и от которого веяло такой невыносимой безысходностью: что же будет дальше?
Все случившееся с ним Сергей принимал как наказание, Божью кару. Его совесть не переставая мучила память, заставляя вновь и вновь возвращаться в тот вечер, когда он из-за пустяка, из-за изломанного магнитофона поссорился с отцом. Тогда Сергей, хлопнув дверью, на три дня ушел из дома. Всё это время он провёл весело, с друзьями и знакомыми девчонками на дискотеках. И за те дни он ни разу не вспомнил о родителях. Вернее, не хотел вспоминать. Потому что обида на отца пьяно возбуждала, доводила до ненависти. Но ведь прав был отец, возмущаясь его бездельем, плохой учёбой в институте, говоря о его неспособности к труду. Отец до бесконечности много прощал Сергею. Не наказывал его в детстве и всячески старался приучить к самостоятельности, ответственности за свои поступки, бережному отношению к вещам и деньгам.
Сейчас Сергей понимал, как прав был отец. Тогда же, наоборот, был горд, когда шофёр отца рассказал ему, как тот переживал их размолвку.
Через несколько дней, рано утром, перед отъездом на работу, отец пришёл к Сергею в комнату и, обняв, попросил прощения. Сергей считал себя правым и потому холодно отверг извинения.
Что же должен был тогда чувствовать отец, как унизительно, обидно было ему всё это услышать. В тот раз он молча вышел из комнаты. А Сергей торжествовал. Как много он сейчас бы отдал, чтобы тех ми