Светлой памяти моей матери
- Эй, путешественник, вставай! Вставай, сынок, ну что же ты? Или забыл, куда идем? – тормошила меня мама за плечо, ерошила волосы, а я все никак не мог проснуться. Ранний утренний сон был так крепок и сладок, что отметинкой его на подушке темнело пятнышко от слюнки.
И вдруг меня как пружиной подбросило с диванчика: к бабушке идем! Как же я мог забыть-то?!
Только вчера медный школьный колокольчик протрезвонил нам о начале лета… Еще только вчера всем раздали по четвертушке бумаги в клеточку, сложенной пополам, на первой стороне которой значилось: «Табель успеваемости ученика 2-го класса Дюков-Борской начальной школы..», а внутри в графах: «Арифметика», «Чтение», «Письмо» выставлены оценки, по которым выходило, что я – отличник – круглые пятерки!
С вечера я долго не мог уснуть, с волнением представляя долгий завтрашний путь, суливший открытия и приключения, радостную встречу с бабушкой и дедом, с окрестностями деревни, где не был с прошлого лета. Я так «завел» себя нетерпением побыстрее все это увидеть, что ночь грозила превратиться в пытку: черную бездну бессонницы с горькой досадой от вынужденного безделья. Общую картину нервозности и беспокойства дополняли комары, как будто только и ждавшие наступления ночи, чтобы с темнотой с заунывным и гнусавым воем обрушиться на все живое, откуда можно напиться кровушки.
И все же крепкий детский организм берет свое. К утру заснул – хоть из пушки стреляй над ухом, и гром греми – не разбудишь!
- Вставай, вставай! Протри глаза-то – солнышко уж в пятки уперлось, – подначивает меня мама.
И вправду – хороши последние деньки мая! Теплынь, лишь к раннему утру обретавшая живительные свойства прохлады. Солнца – море! А воздух, воздух! Настоян на всех, вымахавших за месяц травах и листве деревьев и кустарников, окруживших поселок.
Я стою на широком помосте нашего бревенчатого барака, жмурясь от яркого солнца и томно потягиваясь… Эх, хорошо-то как! К бабушке с дедом – на все лето!
Мама отдает последние наставления соседской дочери Наташе. Двери наших квартир в просторном квадратном коридоре барака напротив друг друга. Наталья – рослая девица, пышущая здоровьем, лет двадцати двух. Она вся такая добрая и мягкая, что тайно ото всех нравится мне. Она, благодушно улыбаясь, жмурится на ярком солнце и кивает согласно головой на все мамины слова. А просьба у нас одна: встретить Зинку и подоить ее, если мама задержится с возвращением. Отца нет, он уже живет в городе, где строит дом, куда мы собираемся к зиме переехать.
Увидев меня еще неумытым и несобранным, мама серчает: «А ты чего тянешься? Сколько будем возиться? Нам в деревню впору к обеду поспеть! А когда я обратно вернусь?»
Осмотрев мое снаряжение, она даже всплеснула руками: «Вы посмотрите на него – к бабушке собрался! Идти двадцать верст лесом, а он – в безрукавке и сандалиях! То-то комары будут рады! А ты разве не знаешь, что там змей видимо-невидимо? Быстро переобувайся в ботинки и не в новые, в каких в школу ходил, а в свои "футбольные" – все равно об сучья да об корни бить… А то – вырядился! – со смехом повернулась она к Наташе, – как жених! Перед тобой, что ли, красуется!»
- Ну-ка, – подталкивает она меня к столу: ранняя птичка зобок набивает, поздняя – глаза протирает!
Удивляюсь, откуда она знает столько всяких шуток-прибауток – они из нее так и сыплются, особенно, когда она в благодушном настроении.
Скоро мы трогаемся в дальнюю дорогу. Наконец-то! С крыльца нам машет Наташа, желая счастливого пути, и заверяет, чтобы не беспокоились о Зинке.
Зинка – это наша коза, кормилица. Сколько мною выпито ее желтоватого, вкусного и густого, как сметана, молока! Только оно, наверное, и спасало меня от многих хворей и заразы, которые витали вокруг нас, возвращавшихся домой зимними вечерами в промокших насквозь сапогах, в пальтишках, обвешанных замерзшими снежными шариками и сосульками. Поэтому и поболеть-то пришлось (к счастью!) всего одной бол