«Из глубин бытия до горящей звезды доставая…»

О поэзии Николая Коновского. К 65-летию

 

От редакции. 22 ноября 2020 года отмечает 65-летие постоянный автор Русской народной линии, поэт Николай Иванович Коновской.

  Сердечно поздравляем юбиляра, желаем Божией помощи, доброго здравия, творческого вдохновения на многая и благая лета!

 

***

 

Но попадаются глубины,

В которых сразу тонет взгляд,

Не достигая половины

Той бездны, где слова молчат.

Так прозорливо и кратко русский классик Юрий Кузнецов охарактеризовал лучшее, что ему приходилось читать в современной русской поэзии. На мой взгляд, относится эта характеристика и к стихам Николая Коновского — глубокого и тонкого лирика, лауреата премии Александро-Невской Лавры им св. кн. Александра Невского, верного последователя самых плодоносных ветвей русской поэзии — «любомудров» и «тихой лирики» – Ф. Тютчева, Ф. Глинки, А. Фета, П. Вяземского, А. Хомякова, Н. Рубцова, А. Прасолова… Из напряженной тишины «бездны, где слова молчат», наплывает на читателя со страниц книг Николая Коновского среднерусская равнина – безмолвием, веяньем, дыханьем, светом, мерцанием, ветром, шумом крон, глубиной веков и бесконечной, не вмещающейся в душу ширью: «Над равниною русской, как веющий ветер – века,// Жаворонок, как солнце певучее, в небе трепещет; // Да склоняется рожь, да тягуче и огненно блещет// Напоенная светом, в полуденной дали, – река.// …То ли гром снизойдет, то ль в мятущихся дебрях дубрав, // Из кореньев исшед, гул таинственный зашевелится.// Но превысит покой… Сон? Иль жизнь потаенная длится,// На великом просторе – себя так и не осознав».

Русская равнина Николая Коновского живет своей внутренней, обособленной от человека и одновременно распахнутой ему жизнью. Это огромное мыслящее, любящее персонифицированное пространство с глубинной памятью людей, веков, событий, отдельная личность, существующая по своим законам и пребывающая в постоянной молитве, обращенной к Творцу. Современный человек, потомок предков-пахарей, безотрывно связанный с русской равниной, живет между небом и землей в пространстве огромной молитвы-мысли, огромного многовекового разговора, простирающегося от земли до небес:

Завтра снова косить, и сушить, и сбирать, и полоть –

Утомилась душа, и река двигать воды устала.

И, тревожно-тяжка, отдыхает горящая плоть

На высоком, пахучем, безгрешном одре сеновала.

Тусклым беглым огнём рассекая тяжёлую высь,

На живое мгновенье зарница блеснёт огневая, –

И, Вселенной страшась, дерзновенно смиряется мысль,

Из глубин бытия до горящей звезды доставая.

Внешне Николая Коновского трудно заподозрить в особой привязанности к фольклору – поэтика его явно тяготеет к Тютчеву и Фету – но внутренняя космогония его поэтического мира глубоко народна и близка, скорее, космогонии Клюева, а точнее, русского фольклора, конкретнее – духовных стихов, в которых человек всегда существует между живым Небом, живым космосом и живой землей: «Мать земля – это прежде всего черное, рождающее лоно земли-кормилицы, матери пахаря, как об этом говорит постоянный ее эпитет «мать земля сырая»… Но ей же принадлежит и растительный покров, наброшенный на ее лоно. Он сообщает ее рождающей глубине одеяние софийной красоты… она же является хранительницей нравственного закона – прежде всего закона родовой жизни». (Г. Федотов. «Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам»). Русская равнина Н. Коновского – живое продолжение народной души, она определяет характер и обычаи живущего на ней народа, формирует его характер и постоянно участвует в его жизни: «Теплом и благостью дыша,// Глядится в медленные воды//Родная кроткая природа – //Народа русского душа»… «Слышишь ли во поле, в роще,//Заиндевелой уже,// Голос равнины продрогшей,// Равновеликий душе?..»

Этим глубоким единством, кровной соприродностью живущему на ней народу, русская равнина Николая Коновского в чем-то напоминает вмещающий ландшафт Льва Гумилева, во многом определяющий национальный характер, культуру и мировоззрение порожденного им этноса. Но если у Льва Гумилева это обезличенное природное пространство, то у Николая Коновского русская равнина - живая, думающая, любящая персонифицированная мать сыра-земля русского фольклора. Голос матери-земли, ее мысль, ее молитва – диалог с тварным небом, небом-космосом: «Солнце, месяц, звезды и зори – ближе к Богу: они происходят от Божия Лица… Греческое православие знало персонификацию мира: царя-космоса, который изображается в короне под апостолами на иконе Пятидесятницы». (Г. Федотов. Там же). В пространстве этой огромной, простершейся от Неба до земли мысли, всегда горит звездный космос, а в нем – не только тютчевская – светящая из стихов почти всех крупных поэтов и возвещающая судьбу народа с особым присущим ему космизмом русская звезда:

Говоришь: всему виною – горе,

Но в России горе – не беда.

До небес, гляди, простерлось поле,

А над полем – русская звезда!…

Здравствуй, поле, русское раздолье,

Дольний зной и холод высоты,

Двуединство воли и неволи,

Двуединство счастья и беды!

Русскую природу Николай Коновской пишет подробно, во всех её движениях, проявлениях и состояниях. В чем-то он – последователь тех же «любомудров» и «тихих лириков», в чем-то – последователь русских пейзажистов: Саврасова, Поленова, Левитана, Куинджи, Федотова, но прежде всего Михаила Нестерова. «Под веянье широколиственных глав – // Забыться в свечении полдня!..// О, пышное великолепие трав – // Цветущая щедрость Господня!// Как будто бы дальние горы и лес,// Нависший над водною гладью, – // Весь мир поднебесный, простертый окрест,// Пронизан Твоей благодатью!» Чарующий, бесконечно живой мир природы, сотворенный Творцом и отпавший от него, и мучительно стремится быть обоженным, и, беспрерывно пребывая в мысли-молитве, горько переживает свое нынешнее состояние, и беспрестанно радуется бытию, в горечи грехопадения не переставая быть сущим: «В яви же или обмане,// Впрочем, – не все ли равно, – // Сердце в хмельном океане// Канет на самое дно… //Светится крона, ярится// Как белопенный прибой… Дивная, не насладиться,// Не надышаться тобой!» («Черемуха»).

Между родной равниной, родным космосом и родной природой с их безбрежным напряженным разговором от неба до земли – грешный человеческий мир, плавящийся в огромной мысли-любви. Николай Коновской – глубокий и трепетный лирик, умеющий задеть потаенные струны души и заставить их трепетать в ответном волнении. Если смотреть на вектор его поэтического развития от юности к зрелости, можно сказать, что это движение от Тютчева к Фету – от духа к душе, от философской лирики, воздействующей на ум и дух человека, к тончайшим лирическим движениям, трогающим душу и сердце, к всеобъемлющей Любви Божьей, к совершенству которой всегда стремится любовь человеческая.

Было все – безгрозие и грозы,

Был обжитый непокоем дом, –

Где встречали белые березы,

Три березы под твоим окном.

На каком-то неземном пределе,

В поздний вечер или поутру –

Как они плескались и шумели,

Как листвой стелились на ветру!

Как они незаходящим летом

В сердце, преисполненном тобой,

Влажным шумом и зеленым светом,

Певчей негой – пеленали боль!..

Есть ли для русского человека что-то более привычное, чем этот мгновенно узнаваемый пейзаж? На первый взгляд – здесь все тривиально. Но как получается, что душа, подчиняясь властной волне лирического чувства, отзывается мгновенно, а тихий разговор с женщиной вырастает в сокровенный разговор о жизни каждого русского человека, мгновенно проникающий в сердце, в разговор о самом главном и родном, остается тайной поэта:

Из безмолвья выпадают лица.

Все нашел, а счастье потерял…

Помнишь, как перед тобой излиться

Я березам передоверял? …

Холод века иссушает слезы…

Но тревожным лишь забудусь сном, –

Все шумят высокие березы,

Три березы под твоим окном!

Главные герои лирики Николая Коновского – две любящие души, мужчина и женщина – вечные Адам и Ева, живущие в огромном напряжении мысли-любви, струящейся между небом и землей. «Поэтический мир Николая Коновского не назовешь перенаселённым. Это мир человека, сознающего свою изначальную одинокость, но при этом ощущающего родство со всем миром». (Э. Анашкин. «Голос равнины продрогшей». Сайт «День литературы»). Любовь у Коновского имеет и не имеет конкретного адресата – разговор с женщиной в стихах постоянно переходит за свои границы, перерастает во что-то иное. Видимо, виновато в этом стремящееся стать всеобъемлющим чувство любви, а три березы – символ Пресвятой Троицы и символ России – своим зеленым шумом только помогают бессловесно, безмолвно вылить любовь на весь мир, на все пространство среднерусской равнины, невольно подражая огромному разговору-любви матери-земли и космоса-неба. Часто читаешь стихи и не понимаешь – о любви к природе это? о любви к женщине? о любви к миру?

Старинные сосны, старинный покой сторожа,

Застыли недвижно – и что им, заснеженным, снится?

И только одна во всем мире живая душа

Безмолвье тревожит – ах, малая эта синица!

Взлетит, непоседа, исчезнет, – хлопот полон рот,

И вновь замелькает в глуби ледяного просвета;

И льется незримо, – не зная сама, что поет

Во славу Господнего незаходящего лета.

«Мир, божественный в космогонии, освященный кровью Христа и слезами Богородицы, весь пронизан Святым Духом или «святыми духами», посланными Христом… Живущий в природе святой дух ощущается народом в дыхании воздуха, ветре и благовониях земли…» (Г. Федотов. Там же). И русская равнина, и тварный космос с русской звездой, и русская природа, и живущий на равнине человек во всех своих проявлениях стремятся к Богу и молятся Творцу соборной молитвой земли, космоса, природы и человека. Это уже другой, самый высокий, поднимающий мир из праха и рождающий в Духе разговор. Несмотря на то, что по своему мироощущению Николай Коновской во всех проявлениях поэт очень русский, понятие «Россия» возникает у него именно в общей устремленности тварного мира к Небу – это Святая Русь с пейзажами, близкими нестеровским, населенными святыми, ангелами, религиозными философами, паломниками, каликами перехожими:

И время само замедляет стремительный ход

Под кровом, где медленно-медленно-медленно служба плывёт

Дыханьем надмирным,

Где ветры поклоны за стенами истово бьют,

И кроткие сёстры хваленье Творцу воздают

Распевом старинным…

Храм здесь – корона, венчающая русскую равнину: «Тоньше текучие звоны, // Ближе монашеский скит,// Где над рекой, как корона,// Оптина пустынь слепит». «Имена светской политической географии перебиваются с географией религиозной, по которой Русь там, где истинная вера. Конечно, эта идеальная Русь имеет определенный исторический центр в Москве… это полное слияние Церкви и государства в народном сознании, при котором эпитет «святая»… прилагаемый к русской земле, по существу относится к христианской Церкви… «И то было у нас на сырой земле,// На сырой земле, на святой Руси». (Г.Федотов. Там же). Только в Литургии русская равнина приобретает конкретные очертания России с ее городами, историей и государственностью: «Туманится, слезится взор:// В распахнутости безначальной – // Какое небо и простор, – // Сияющий простор пасхальный!// И на ладони вся Москва// В наитье голосов былинных!..// Что там за дивные слова// Таятся в медных исполинах!..»; «О, леденящая нега,//Русской зимы волшебство:// Столько слепящего снега// Выпало на Рождество!//…Мира распахнутым схроном,// Преображающим явь – // Храмов серебряным звоном – // Встретил нас Переяславль»; «Крошатся дни. Мелеют реки.// Но верую: в грядущем веке// Предстанет – дивным бликом – мне// Спас яблочный: встает из праха// Россия; солнечная птаха// Звенит в небесной вышине!»

Только Литургия делает народом насельников русской равнины. Малонаселенное поэтическое пространство русской равнины в Святой Руси мгновенно обживается огромным многоголосым героем по имени «русский народ». Это – один герой с одним Богом, одной Родиной, одной душой, одной молитвой и одной верой. Так молчаливая молящаяся многокилометровая очередь к мощам Святителя Николая Мирликийского, медленно движущаяся по улицам Москвы, в едином порыве и единой молитве на глазах изумленного наблюдателя за несколько часов из толпы становится народом: «… Но сколько русских лиц – // Без хищного вкрапленья инородца! – // Давно не видел я; такой любви,// Живой взаимопомощи, заботы… »

Сам Николай Коновской в этом нестеровском пейзаже – отрок, подобно Варфоломею получивший дивный дар поэтического видения, невидимый слушатель Сергия Булгакова и Павла Флоренского, незаметно притаившийся в уголке «Философов», один из многочисленных калик перехожих, бредущих по дорогам Святой Руси.

Н. Коновской – и в реальности неутомимый паломник и поэтический летописец современной православной жизни. В стихах его постоянно возникают монастыри, праздники, лица не так давно ушедших от нас старцев. Это и оптинская старица Сепфора: « …Смиренный угол, где она сидела// На палочку склонившись, озарялся// Каким-то тайным несказанным светом// И тонким ароматом благодати…», и Николай Гурьянов: «Отец // Гурьянов Николай благословил// На творчество, помазав пред иконой// Священным маслом Иерусалима…», и архимандрит Кирилл Павлов, который, в противоположность Николаю Гурьянову, «…Сказал, – что людям невозможно – // Возможно Богу то, и что стихи// Писать не надо – зряшное то дело…» Николай Коновской много занимается поэтическими переложениями – святых отцов, русских святых, псалмов Давида. Одна из его поэтических книг так и называется «Келья». Это вторая – если не первая и главная – грань его творчества, ибо из этой «кельи», «поэтической пустыни» проистекают все удивительные качества Коновского-поэта – они стяжаются им в скромную меру мирской молитвы.

Поэтический мир Николая Коновского выплывает к нам из-за дверей «кельи» именно как продолжение молитвы – это мир тихий, светящийся, мерцающий, благоухающий, веющий. Чем дольше читаешь Н. Коновского, тем очевиднее: для того, чтобы разобраться, о чем он пишет, надо разобраться – как он пишет, поскольку особенности его поэтики и его тонкие тихие благоухающие смыслы – это почти одно и то же. Мысль здесь порою – совсем не мысль. Образы – не образы. Мир зыбок, словно не приобрел реальных очертаний и форм. Лексика, как сказал бы взыскательный зоил, временами – тяжеловата, временами – архаична. А читаешь – и оторваться нельзя! Из чего он пишет? Из бликов, веяний, шорохов, тишины. Вечное фетовское «Шепот, робкое дыханье…», вечное цветаевское: «Ах с Эмпиреев и ох вдоль пахот,// И повинись, поэт,// Что ничего, кроме этих ахов// Охов, – у Музы нет». «Безглагольность», несказанность – совсем не бальмонтовского, а чисто коновского свойства, тютчевское «Мысль изреченная есть ложь», подслушанное безмолвие, пытающееся сказать себя словом. Особенности эти, в разной мере присущие всей классической русской поэзии – Божьи Дары, земные проявления Святого Духа, попытка вырваться за пределы земного слова, заговорить языками горнего мира.

Интересны и точны в чем-то взаимно дополняющие друг друга высказывания о поэзии Н. Коновского Сергея Куняева и Владимира Кострова: «Когда я читаю книгу Николая Коновского «В отблеске горнем»… – пишет Сергей Куняев в статье «Мы сами – музыка и боль…» («Наш современник», 2018, №6), – вспоминаю классическое стихотворение Евгения Боратынского: «Все мысль да мысль! Художник бедный слова!// О жрец ее! Тебе забвенья нет;// Все тут да тут, и человек, и свет,// И смерть, и жизнь, и правда без покрова». И в стихах Коновского превалирует именно мысль. Он поэт сдержанно думающий, сосредоточенный, стих его… сам по себе побуждает к спокойному созерцанию и неторопливому размышлению… жажда жизни превалирует в спокойных, по видимости, строках, когда красота земного мира, от которого тянется незримая вертикаль в мир горний, сама по себе служит спасением от ужасов земной жизни… И каждое явление жизни, запечатленное точным и выверенным глазом, Коновской стремится уложить в течение мысли о человеческой судьбе, о мирозданье, о Боге…»

Владимир Костров замечает: «Автор как бы тушует свою индивидуальность, выдвигая на первый план глас самой жизни, голос сияющей природы. Несомненно, на работу и стиль Н. Коновского решающее влияние оказал Ф. Тютчев. Зрительный и музыкальный ряд тяготеют к обобщению, более метафизическому, чем конкретно – философскому». (Николай Коновской. «Лирика». М. 2018). Мне кажется, что в двух этих равно справедливых высказываниях и кроется ключ к поэтическому миру Николая Коновского. Верный последователь Тютчева и «любомудров», Коновской по самой глубинной природе своей поэт мысли – напряженной, глубокой, стремящейся объять мир от неба до земли. И все же акта мышления в привычном понимании слова тут нет, как нет здесь и пушкинского гимна человеческому разуму, безоговорочного приятия солнца «бессмертного ума». Коновской не производит мысль сам. Напряженно думая, он – слушает молчание, из которого рождается мысль, слушает мысли, существующие в природе вне его и без него. Мысль здесь соприродна миру, она существует в нем, именно поэтому сам пейзаж, весь окружающий мир в его поэзии – мысль. Но мысль эта настолько инака человеку, настолько глубока, что для того чтобы ее выразить, не хватает простых слов – тут уместны молчание, ощущение, настроение, мерцание, недосказанность, намек. «Простор – суглинок да ковыль,// Да тучи низкие нависли…// И нет ни думы в нем, ни мысли,// Являющем собою – мысль». «Представление о познании и всей великой многословности нашей духовной жизни, которое дается нам Священным Писанием, совершенно несовместимо с интеллектуализмом, философской доктриной, утверждающей, что всякая действительность познаваема, и что доступна она лишь познавательной способности разума». – Следуя двухтысячелетней христианской традиции, замечает святитель Лука Войно-Ясенецкий. («Дух, Душа и Тело»).

Мысль рождается из безмолвия: «Сонного бора вещанье,// Птицы рассерженной крик…// Кто-то сказал, что молчанье – // Будущей жизни язык». Из русской поэзии плывет на нас названная и не названная, присущая ей тишина: «Молчи, скрывайся и таи…» (Ф. Тютчев), «Когда мечтательно я предан тишине…» (А. Фет), «Здесь тишина цветет и движет// Тяжелым кораблем души» (А. Блок), «Глубокая тишь. Безглагольность покоя…» (К. Бальмонт), «Обозвал тишину глухоманью,// Надругался над белым «молчи» (Н. Клюев). И все же тишина, названная словом – еще не тишина. Настоящая тишина неназванной таится в самой ткани стиха. Так лебедь выплывает на серую гладь пруда: сначала плывет тишина – осязаемая, густая, вещественная, а потом, изогнув шею, появляется царственная птица. Вокруг пруда громоздятся высотки, неистовствуют митинги, гудят машины, сменяются эпохи, но оглушающий шум сходящего с ума, а в данном контексте уместнее сказать – сходящего с тишины мира – этой тишины разрушить не может. Тут есть носитель тишины – лебедь. Так и Николай Коновской вслед за лучшими русскими поэтами – тишину несет. Он копил ее всю жизнь, собирал по крупицам, чтобы вложить в стихи и отдать нам: «Как лебедь дивный с высоты,// Где вечность торжествует,// Две бездны – неба и воды – // Своим крылом связует.// И мир, просвеченный до дна,– // Как затаил дыханье: //Так полнозвучна тишина!// Так глубоко молчанье!»

Светоносность – одно из глубинных свойств русской поэзии. Неизбежно вспоминается один из древнейших христианских гимнов: «Свете Тихий святыя Славы Безсмертнаго Отца Небеснаго…» Сияние Христово растворено в русской жизни, русской природе, русской культуре. Русская поэзия – и гимн Нетварному Свету, и его сосуд. Таинственное сияние Божье кроется в самой глубине русского стиха. «Себя собою составляя,// Собою из себя сияя,/ /Ты свет, откуда свет истек». (Г. Державин), «Спит земля в сияньи голубом». (М. Лермонтов), «Сияньем хладным солнце блещет…» (Е. Боратынский), «Сияет солнце, воды блещут» (Ф. Тютчев). Русская поэзия второй половины двадцатого века явила светоносность по-новому. Это и светоносный Николай Рубцов, и Николай Заболоцкий, просвеченный огнем, мерцающим в сосуде, и Юрий Кузнецов с хлынувшим из его «Рая» ослепительным сиянием. Но ярче всех о таинственном Нетварном Свете, пронизывающем мир, написали, пожалуй, Николай Тряпкин «Свет ты мой тихий, застенчивый свет!// Облачных стай пропадающий след. //Вечер не вечер, ни тьмы, ни огня. //Молча стою у закатного дня» и забытый в последнее время один из интереснейших поэтов конца ХХ столетия Геннадий Ступин: «Свет мой безмерный, свет мой бессмертный,// Льющийся тихо и быстро летящий,// В вёдро прямой, а в ненастье неверный,// Медом целящий, стрелою разящий». Стихи Коновского – прямое продолжение этой традиции:

Свет нарождается, брезжит едва на востоке.

В горнице убранной – тишь, забытьё и потёмки.

Не шелохнётся к окну подступившее поле.

Сухо-старательно мышь заскребётся в подполье…

Оборони этот мир, – роковой и блаженный,

Свете таинственный, сладостный, неизреченный…

Но светоносность тоже прежде всего несказанна, она бессловесно кроется в самой глубине стиха. У Коновского сияет вода, сияет листва, сияет воздух, и сияние это ясно чувствуется, хотя о нем не говорится. Я не применяла бы к этому явлению понятия суггестивности – дело тут совсем не во внушении: читатель ощущает свет именно потому, что свет в стихах есть. Следуя традиции русских иконописцев, Коновской пишет «на свету».

И еще – запах, запах! В стихах Николая Коновского постоянно присутствуют запахи! То полынь, то чабрец, то дурманящая липа. Русская поэзия благоуханна. «Жарче роз благоуханье,// Резче голос стрекозы…» (Ф. Тютчев), «Две капли брызнули в стекло,// От лип душистым медом тянет…» (А. Фет), «Наш аромат смолист и едок,// Мы освежительней зимы» (Н. Клюев), «Пахнет яблоком и медом// По церквам твой кроткий Спас» (С. Есенин), «Крепки, желтоволосы дети,//Тяжелый мед расплескан в лете…» (П. Васильев). Неизреченное благоухание – один из языков Бога. Бог говорит с миром благоуханием – и мир отвечает Богу запахами. «Благоухание цветов – это фимиам Богу». (Св. Лука Войно-Ясенецкий. Там же). Мир Коновского переполнен запахами: «Солнце палящее. В царственной девственной сини// Время теряется и очертания гор.// Горькой усладою – запахом крымской полыни// Воздух напитан и весь поднебесный простор…»; «Нежно – до изнеможенья!// – Пахнет на взгорках чабрец…»; «В воздухе дело к ненастью.// Молнии брызнул изгиб.// Сердце наполнено страстью// Юных дурманящих лип»; «Так же смеркается запад,// Так же, вне горя и лет,// Льется божественный запах,// Пахнет божественный свет».

Интересно, что при всей точности стиха, размытый, стремящийся к «безвидности» мир Коновского приобретает очертания именно на пути от Тютчева к Фету, от мысли к любви. Будто в оптике фокус навели – в лирике последних лет мир становится вещным, образным, живописным, он проявляется к бытию не в духе, а в душе, не в мысли, а в любви, так замысел Божий обретает плоть и способность к полнокровной жизни именно в Божественной Любви. «Келья» же, молитва расширяют мировосприятие поэта и неуклонно возвращают его в лоно русской поэтической традиции, кровно связанной с православием, где для каждого творца важна не внешняя красота, но «огонь мерцающий в сосуде» (Н. Заболоцкий), где перед каждым поэтом стоит сверхзадача выйти за грань познаваемого, увидеть в творении Божьем отблеск Неба, преодолеть немую косность земного слова, трагическую замкнутость человеческого грехопадения, попытаться заговорить на языках горнего мира: «Так век за веком – скоро ли, Господь? //– Под скальпелем природы и искусства// Кричит наш дух, изнемогает плоть,// Рождая орган для шестого чувства». (Н. Гумилев).

На русской равнине Николая Коновского, в «келье-пустыни» цветет сад. «Красота пустыни безгрешна… она сродни ангельскому миру… Недаром пустыня и отвечает «Архангельским гласом». Святая красота, утешая путника, настраивает на тихие, светлые думы: «Есть частые древа – // Со мной будут думу думати…// Прилетят птицы райския// Станут распевати». (Г. Федотов. Там же). Безгрешная красота цветущей пустыни в народных стихах – это безгрешная красота Эдемского сада. В мировой символике сад – символ Христа, Богородицы, Небесного Рая, цветущего земного сада- кельи, в котором возделываются человеческие души. Вслед за богатейшей мировой поэтической традицией русская поэзия (особенно поэзия Серебряного века) наплывает на читателя бесчисленными цветущими садами: «Не доносятся жизни проклятья// В этот сад, обнесенный стеной,// В синем сумраке белое платье// За решеткой мелькает резной…» (А. Блок). «Он идет путем жемчужным// По садам береговым,// Люди заняты ненужным,// Люди заняты земным». (Н. Гумилев). «Крона играла цветами. Они волновали// Красным, оранжевым, желтым отливом в начале, // А фиолетовым, синим, зеленым – потом.// Каждый узор выступал то цветком, то плодом.// Древо познанья – таинственный ключ мирозданья!» (Ю. Кузнецов). Название поэтического цикла Николая Коновского «Обрезка плодовых деревьев весной», явно взятое из тривиального справочника садовода-любителя, отсылает к забредшему на продрогшую среднерусскую равнину и мгновенно обрусевшему Вергилию: «Вот что еще: какие б кусты на полях ни сажал ты,// Больше навоза клади да прикрой хорошенько землею…» (Вергилий «Георгики». Пер. И. Шервинского). Диву даешься, как хорошо Вергилий приживается на народных кормилицах – оставшихся от советской власти шести дачных сотках с ветхим дачным домишкой, садиком, теплицей и тремя вечными березами под окном. Вергилий в «Божественной комедии» – проводник Данта по аду и чистилищу. Вход в рай, к небесной Розе – месту пребывания Создателя, Богородицы и блаженных – ему как язычнику запрещен. Но и речь ведь – о земной келье-пустыни. Мерные античные ритмы, звучащие в стихах Коновского, отзываются родным в строках о русских саврасовских грачах: «Земля обнажилась от всюду лежавшего снега// (в тени за сараем осталась лишь мерзлая глыба);// И первые гости – // Грачи прилетели, – на кронах,// Пока еще голых,// Они хлопотливо расселись….». Тайна возделывания сада – тайна кельи, молитвы, возделывания человеческой души. О ней говорится иносказательно: «Важен подбор инструментов для должной обрезки:// Будем работать садовым ножом заостренным;// Можно работать и острой пилою садовой…// Так или иначе, следует, выбрав, отсечь все// Ветки больные, нежизнеспособные, даже// Те, что широкую плодоносящую крону// Нам заглушают и портят…» С неизбежными скептиками, которые назовут этот цикл Николая Коновского стилизацией, не соглашусь: на мой взгляд, это удивительно емкое смысловое попадание в самое сердце мировой поэтической традиции. «В русском коробе, в эллинской вазе,// Брезжат сполохи, полюсный щит,// И сапфир самоедского князя// На халдейском тюрбане горит». (Н. Клюев). Да и античный гекзаметр воистину соприроден русской равнине. Широкий, привольный, неспешный, как русские дали. Гекзаметр – давно русский. Я бы сказала, со времен Гомера, но пусть будет – со времен Гнедича. Точности ради замечу, что у Коновского стихотворения написаны все же не гекзаметром, а пентаметром, вернее, соответствующим ему в русском языке пятистопным дактилем. Но все еще впереди. Не мешайте нашей всемирной отзывчивости!

А поэтическое повествование подходит к своей высшей точке:

Господи Боже,

Ведь есть и над нами Садовник,

Зрящий с недреманной ревностью за чистотою,

Плодоношением – Им насажденного сада.

Далее – даже подумать и вымолвить страшно…

В Евангелие от Иоанна Мария Магдалина утром приходит ко гробу Господа и не узнает стоящего за ее спиной Христа: «Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне…» Общепринятое в мировой христианской традиции обращение к Христу «Божественный Садовник» происходит из этих слов – Вседержитель, Пантократор, возделыватель человеческих душ, насадивший все сады мира и правящий ими. И душа человека, и окружающий мир, чтобы вернуться в Эдемский сад, должны уподобиться этому саду, подвергнуться возделыванию, покориться Божественному Садовнику.

Но земной человек не может вечно жить в пустыни. Как и герой «Соловьиного сада», лирический герой Николая Коновского, заслышав призывный рокот прибоя, выходит навстречу распахнутой земной жизни: «Пусть укрыла от дольнего горя// Утонувшая в розах стена, – // Заглушить рокотание моря// Соловьиная песнь не вольна!» (А. Блок). Божий мир после кельи-сада пьянит, как вино. Невольно вспоминается «Одиссея» Гомера: «Остров есть Крит посреди виноцветного моря…» Только у Коновского не Крит, а Крым. Вокруг давно православной Тавриды, совсем недавно вернувшейся в родную Россию, пенится виноцветным прибоем море, даруя хмель бытия, хмель поэзии и хмель любви. О пещерных винных подвалах Инкермана Коновской пишет по-гомеровски подробно и вещно: «Замру в изумленье, окину лишь взглядом подвалы, – // Как тут же с тобой подружиться спешит «Севастополь»,// Мускат «Инкерман», «Бастардо», «Совиньон», «Ркацители»…» Символика вина здесь античная, языческая: воспоминание о священном безумии Диониса, о хмеле солнечных лоз Аполлона: «Порой громыхало, – там кто-то небес синеву// Рвал молний клинками, и виделись, как наяву,// Шторма Айвазовского, слышались строфы Гомера;// Был грот знаменитый и хрупкая тонкость стекла,// В которую медленно, переливаясь, текла// Янтарного цвета, со вкусом ореха, мадера».

Но море темнеет, и цвет вина уже напоминает цвет крови. Над морскими волнами у Памятника затопленным кораблям в Севастополе торжественно звучит совсем другой – трагически горький список: «Пилад»… «Сизополь»… «Гавриил»…//«Мессемврия»… «Селафиил»…// О, эта бесконечность// Защитников родной земли, //что не в морскую глубь ушли,// А в воинскую вечность!» Наше море напоено человеческой кровью. И список кораблей, ушедших на морское дно в боях за Россию, куда поболее гомеровского. Но все грешное и тленное давно преодолено Христом. Вода в земном сосуде океан-моря, как в Канне Галилейской, давно превращена в вино – символ Крови Христовой. Драгоценная Кровь Христа вином Причастия течет в жилах мира и в морских волнах. «Очищение русской земли, ее космиургическое воссоздание… совершается путем утверждения истинной веры… «Богу молись за синё море». (Г. Федотов. Там же). Да, за синё Черное море, поглотившее столько русских героев и кораблей, необходимо молиться. Греческая языческая Таврида давно искуплена правильной верой: «…море … первоначально связано со святым Климентом. Память о греческой Корсуни и о мощах святого Климента, папы Римского, обретенных на дне морском и высоко чтимых в Киевской Руси, лежит в основе этой дедикации. «Окиян-море всем морям мати…// Что во той во церкви во соборныя// Почивают мощи папы римского,// Папы римского, слава Клементьева»…» (Г. Федотов. Там же.). Из глубины морской встает Инкерманский пещерный монастырь св. Климента с его потрясающим, происходившим в прошедшие века чудом: «Громадное,// За пядью пядь,// В послушной мощи// Откатывалось море вспять,// Являя мощи.// Для страждущей Тавриды всей, – // Как свет во мраке…// И вновь скрывало их в своей// Бездонной раке…» Море, сомкнувшееся над русскими кораблями, раскрывает свои глубины перед святым, напоминая о том, что когда-то по воле Христа эти пучины разомкнутся вновь, чтобы поднять с морского дна живыми всех утонувших героев, все погибшие в неравных боях корабли.

Но пока мир лежит во грехе, в хмеле бытия всегда есть капля горечи. «Это мгновенное благословенное лето,// Прикосновенье прощальное влажной щеки!..// Слышно, как плачет бессильно и тягостно где-то// Горлица, горлинка – голос щемящей тоски…// Тайна бесстрастная, чья-то судьбина чужая,// Чем мне утешить тебя и в несчастье помочь?… // Мукой отчаянья сердце мое надрывая,– // Горлица, горлинка спать не дает мне всю ночь». Есть эта капля горечи и в природе, и в земной любви. И опять, как всегда у Коновского, не поймешь – к женщине? к природе? к миру? – обращено стихотворение. Но мерный рокот волн несет успокоение и примирение: «Духом, врачующим ожесточенье и горе…// Ветер сгущается, гибкую клонит лозу.// Мир – словно вымер, и только бескрайнее море,// Вещее море шумит неустанно внизу». Горькое усталое человеческое примирение со всем ударом волны о скалу, брызгами пены, невидимым прикосновением Сущего внезапно превращается в свободную песню нескончаемого благодарения. Бога? любимой? – огромной, как море, разлитой в мире Любви:

За долгие годы боренья – спасибо тебе.

За кров, и тебя, и науку – спасибо судьбе,

По грани смертельной, на свет выводящей из мрака…

Волна изумрудная лижет горячий песок,

И я, благодарный, улегся у сладостных ног,

У вечности вещей – большая незлая собака…

В вечной песне благодарения уходит извечное memento mori (помни о смерти (лат.), превращаясь в открытую морскую даль, в песню жизни и воскрешения, в жизнеутверждающее цветаевское «Уже не memento, а просто – море!». Море, по темным волнам которого, протягивая нам руку, вечно идет Христос:

Вскипает море пеной,

Волной о берег бьёт…

Нет мрака – есть мгновенный

К сиянью переход…

 

На роковом просторе

В передрассветный час

Есть вечность, мы и море…

И Милующий нас.

 

Наталья Николаевна Егорова, член Союза писателей России

 

***

 

Николай Коновской

 

ПОКРОВА

 

1

Строже небес синева.

И на дворе – Покрова.

 

Ливнем холодным на твердь

Льётся кленовая медь,

 

На острова и луга, –

Знать, недалече снега.

 

Бездна дохнёт, закружит…

Русь моя, как теперь жить?..

 

2

Всех неприступней оград –

В небе божественный Плат:

 

В помощь от бед и невзгод

Он над землёй распростёрт.

 

Всё, что случится в веках –

Ныне и присно в руках

 

Той, что покровом молитв

Русскую землю хранит.

 

НИКОЛА ВЕШНИЙ

 

На тишину перелесков,

На изумрудную дрожь

Падает, с солнечным блеском

Перемешавшийся дождь,

 

Благословенно на долы

Льётся с небесных стропил...

Это же вешний Никола

Дождиком нас посетил!

 

ГОСПОДЬ РАЗВЕ НЕ СОБЕРЁТ?..

 

Поднялся неистовый ветер,

И сгинула в тучах звезда,

И враг нас рассеял по свету

До Страшного, может, Суда…

 

О, буйные чада Рассеи,

Живущие наоборот,

Уж ежели враг нас рассеял, –

Господь разве не соберёт?..

 

НА ВОЗДВИЖЕНЬЕ

 

Одной молитвой пусть живут уста:

Воздвиженье – день строгого поста.

 

Как будто лес и неба глубина

Воздвиженьем Креста освящена.

 

Всё мира зло, пока не выпал снег,

Сгорит дотла в рябиновом огне…

 

А мы в церквушке службу отстоим,

Перед Крестом колени преклоним.

 

А после, неключимые рабы,

Пойдём сбирать последние грибы…

 

Шаг – чутко-безбоязнен поутру:

Воздвиженье – змея ушла в нору.

 

ШТОРМ

 

Как будто не было беды,

Ни в прах развеянной мечты,

Ни радости, ни горя, –

Преодолев земное зло,

Косноязычно-тяжело

В лицо дохнуло море.

 

Далёко на краю земли,

Трепещет в штормовой дали

Теряющийся парус,

Медлительно – за валом вал –

Из бездны мировой восстал

Освобождённый хаос.

 

В восставшей – до небес – стене,

В слепом восторге, – что же мне

В том рухнувшем полете? –

От мировой гнетущей лжи

Освобождение души,

Освобожденье плоти?..

О море, море!..

Искони

Темны недвижимые дни

 

С пророческою скорбью,

И вечны, как простор и шум –

Снов нескончаемых и дум

Гудящее подобье.

 

 

УШЕДШИМ

 

Не странно ли, – кого любили, –

В глухие пропасти земли

Ушедши, дверь не затворили,

А может, вовсе не ушли.

 

Не странно ли: в закрытой зоне,

В незаходящем свете дня

Душа моя, как на ладони

У вас, а ваша – у меня...

 

ПСАЛОМ 45

 

Нам Бог прибежище в бедах,

Покров, заступничество, сила,

Хотя б морская поглотила

Вода весь мир, посеяв страх.

Врагам спасенья ни в горах,

Ни битвах нет, возвеселила

Река град Божий, в бездну смыла

Безумцев нечестивый прах.

Священный воцарится мир.

Бог вражьи луки преломил

И копия, да возносимым

Пребудет до краев земных.

Спас верных, колесницы злых

Сожег огнем неугасимым.

 

ПСАЛОМ 130

 

О, Господи и Боже сил!

Я ль, немощный, когда входил

В слепом безумии надменья,

Не чая нападенья бед,

В Твой, оку неприступный свет

И все, что выше разуменья.

Нет, не входил безумно я

В Твой Суд и тайны бытия

И мысленных страшился татей,

Смирялся, помысл обнажа,

И плакала во мне душа

От груди отнятым дитятей.

 

***

Ни слёз, ни дерзновения, ни страха.

А то, что возмущалось и рвалось, –

Земного обессилевшего праха

Взметённая зловещим ветром горсть.

 

И мысль, и риск, и вечное движенье

Безмерное – о кто тебя вместил?..

Но боль, но стыд, но мука сопряженья

С водой, землёй, мерцанием светил!

 

ОРЁЛ ИОАННА

 

Могучие крыла простёр,

Надземное имея кровом,

Всепобедительный орёл,

Плывущий над землёй сурово.

 

Споткнётся конь, устанет вол.

Всю вечность зрящий из былого

Орёл парящий есть символ

Апостола и Богослова.

 

Седой, вневременный полёт.

Не тающий на скалах лёд.

Ущелия в полдневной бронзе.

 

Творцом из твари лишь ему

Дано на свете одному

Глядеть – глаза в глаза –

На солнце.

 

* * *

...Я ми́ную, а ты пребудь:

Безмолвие, чащоба, глина.

Прохлада, веющая в грудь

В безлюдной стороне старинной,

 

Вдали, над ветхою стрехой –

Горящих облаков чертоги –

Бездонный космос всеблагой

Проселочной, глухой дороги!

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Душа и тело. Камень и вода.

Закатный час. Полынная дорога

Бог весть куда. Пустынно-одиноко

Взошла на небе первая звезда.

 

И водный блеск – обманная слюда,

И облаков туманные отроги,

И вещий гул в лесном дремучем слоге –

Как бы с трудом отверстые врата

 

В прошедшее навеки – не туда ль,

Где осиянно-незакатна даль,

Где смерти нет, и все добры как боги,

 

Где земляничных сладостных полян

Бессмертен дух, по золотым полям

Ещё гуляет отрок босоногий...

 

* * *

Вновь посетил

Я родину, как край изгнанья тот,

С чьим правнуком в немыслимые дни

Мне довелось приятельствовать. Что ж

Невесело свиданье, да и как

Веселью предаваться в век, когда

Живую плоть и кровь страны отцов

Изрезали границы, как овраги

Край этот, и бездонней, и черней

Провалы эти, и который год

Себе в них ветер не находит места. Я

Как ощупью при ярком свете дня

Здесь прохожу: всё то же, да не то –

Холмы, курганы, выжженная степь,

Где в потаенном сумраке лощин

Я пас скотину в детстве давнем, но

Родился, да не пригодился: там

Вдали, внизу, глубоко, за селом,

Иль слободой, как ранее писали,

Должны быть воды Черной Калитвы:

 

Они текут ещё, текут, но жизнь

Из них как из живой души уходит...

В воспоминаньях явственней, чем в яви,

В железном, душном мраке городов,

Предстанет это: незакатный день,

И дальний, долгий колокола звон

На колокольне в честь святой Варвары

Великомученицы, «мова» земляков,

И слезы бедной матери, и там,

На взгорье каменистом, где почил

Отец, – прадедовский, заросший,

Погост, где наскитавшись вволю,

Я, может, лягу...

 

КОРШУН

 

Полдневный сумрак. Всё живое спит.

В тягучем зное веси, реки, долы.

Лишь он один, недвижимо-тяжёлый,

В слепой необозримости кружит.

 

Сам воздух тускло зыбится, дрожит.

Каменья раскалённы, дико-голы.

Он из-под туч, что высятся как горы,

Невидимое нами сторожит.

 

О, хищная медлительность полета,

Прочерченная над подвластной далью!

Из пустоты немого зазеркалья

Он зрит ему лишь видимое что-то,

 

И рушится неотвратимой вестью,

Как тяжкий сон, как вещий дух возмездья!

 

ПОЛДЕНЬ

 

В развалинах миропорядка, –

Под ношей тяжкого креста

Так горестно душе, так сладко

Родимые узреть места.

 

Леса, объемлющие гудом

Равнины, к осени пусты,

И храм средь них старинный – чудо,

Воскресшее из темноты,

 

Медвяные поля гречихи...

О вечной грезящий стране,

Ласкающийся ветер тихий –

Что шепчет? Что пророчит мне?

 

Часы священного покоя,

Освобождение от бед,

От времени, от смерти... Кто я?

Недвижимо-горящий свет.

 

СЛОВО

 

Когда пробьёт над нами час возмездья,

И мы уйдём в глухую ночь забвенья,

Свой кров и свой очаг, своё пространство

Освобождая чужеземцам пришлым,

Что я скажу: не жаль нас, ибо мы

Превысили долготерпенье Божье,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Распродали на улицах – и вот

Посеянное нами пожинаем.

А жаль чего единственно – язык,

Родную речь, Божественное Слово,

Что как алмаз, соделанный брильянтом

Руками мастеров и духовидцев,

В грязь упадёт, и молча при дороге

Затопчется пятою иноверца...

 

ПЕТЕРБУРГ

(Блаженная Ксения)

 

Как нищему подарок драгоценный,

Сон наяву, – каким-то Божьим чудом

Был даден на неделю этот город

С его имперским выспренним величьем,

С его Невою и Адмиралтейством,

С его садами, парками, дворцами

И грозным Медным Всадником, змею

Не раздавившем, ту, чьё злое семя

Смертельно через двести лет Россию

Ужалит... И великий чудный город

Похож был на божественное тело,

Оставленное духом. И ни Зимний,

Ни столп Александрийский, ни Нева,

Ни в высоте пустынной Исаакий,

Ни самодержцев вещие гробницы,

И прочее, и прочее – ничто

Отрадного мечтания во мне

Не шевелило так, как вдалеке

На острове, средь вечности и тлена

На городском ветшающем кладбище

Смиренная часовенка – приют

И келья, где блаженная жилица

 

Скорбящих утешает, где покой,

Прозренье и раскаянье, где ты

Под неприютным леденящим небом

Среди простых, потерянных, убогих

Вдруг понимаешь, – кто, зачем ты сам

И всё вокруг на этом белом свете.

 

* * *

Звезда ночи, угасшая звезда!..

В природе намечается движенье.

И ясно дышит сонная вода,

Очнувшаяся от изнеможенья.

 

Как свеж, и чист, и росен летний луг!

И в тишине, сгустившейся над лугом,

Сквозит и брезжит, вызревая, звук,

Почти еще неуловимый слухом...

 

Таинственно и безначально слит

С несмело нарождающимся миром,

Предстательствует и животворит –

Огнь, медленно разлившийся по жилам.

 

 

ОБЛАКА

 

Низкие стаи над лесом.

Степи. Курганы. Село. ...

Огненно-острым железом

В самое сердце вошло.

 

Злаки, налитые соком.

В зарослях вербных река.

Глянул: высоко-высоко

Медленные облака

 

Тайно, светло и угрюмо

Тяжкий вершащие труд,

Думой, сменяющей думу,

Неуследимо плывут..

 

***

Берёзовый летучий дым,

Дух дольный, осиянно-спелый.

Как, медленно-неуследим,

Сгустился воздух повлажнелый!

 

Звеняще наплывает мгла...

И – отраженный высотою –

Блеск дерзновенного крыла

Над потаенною водою!

 

Плеск. Стынь. Прибрежная лоза.

Как дальний отголосок думы,

Неразличимы голоса,

Перерастающие в шумы.

 

Отдохновение глуши.

Путь зажигающийся Млечный...

Сокройся. Слейся. Стой. Дыши –

Одним дыханием с Предвечным.

 

 

Из святителя Игнатия Брянчанинова

САД ВО ВРЕМЯ ЗИМЫ

1.

В тихую погоду как я рад

Поглядеть на заметённый сад!

 

Вот он весь в снегу передо мной, –

Мёртвый и возвышенный покой!

 

В час, когда не вьюжит, не пуржит, –

Книгою раскрытой он лежит.

 

В нём, читая, прозреваю я

Вещие страницы Бытия,

 

Спор со смертью, непреклонный спор, –

Воскресенье братьев и сестёр...

2.

Не о том ли много зим подряд

Мертвенные ветви говорят:

 

"Скованные здесь жестоким льдом,

По весне мы снова оживём;

 

Выбросивши почки и листы,

Принесём хозяину плоды".

 

Так вот, Страшный предваряя Суд,

Кости всех усопших оживут

 

В новом виде, до скончанья дней,

Плотию облёкшися своей.

 

Грешные же, как негодный хлам,

Рухнувшим подобные стволам,

 

Срублены секирой на корню, –

Предадутся вечному огню.

3.

Сад мой, Божьей милости пример!..

Но не верит в чудо маловер.

4.

Виждь: снегами занесённый сад,

Покаянной тишиной объят,

Молчаливо, о садах в раю

Источает проповедь свою...

 

РАЗМЫШЛЕНИЕ О СМЕРТИ

1.

Смерть – скрытый уголь, тлеющий в золе, –

Удел всех человеков на земле.

И мы, ещё пока в стране живых,

Оплакивая близких и родных,

Чья память нам близка и дорога, –

Глядим в неё, как в страшного врага;

Однако же, беспечно так живём,

Как будто никогда и не умрём:

То – память о конце печальном всех

Изгладил из меня вседневный грех.

Но те, кто смерть как избавленье ждут, –

По заповедям Божиим живут,

Имея отрешённый от вестей

Ум, вставший над пучиною страстей.

Брат, на грехом усеянном пути

Нам смертную бы память обрести,

Врачевство от грехов, – горька она,

Но для спасенья как ничто нужна;

Страшна, как меч в сиянии нагом,

Рассёкшая враз дружбу со грехом!

«Кто с ней сроднился, – рек святой отец, –

Тот может положить грехам конец».

2.

Вот ночь прошла, и ты, живой, с утра, –

Как бы воскресший, восставай с одра.

Вот день прошёл – как пролетела жизнь, –

И ты на одр ночной, как в гроб ложись.

Ведь сон – как смерть, а ночь – не видишь ты? –

Предвестница могильной темноты.

Смерть грешников люта; она придёт,

Когда никто из них её не ждёт.

Она не за горами: нищ и тих,

И я пойду в след праотцев своих,

Как прочие, кто наг, забыт, убог.

Но помнит их всесовершенный Бог.

3.

На человечье пожеланье сметь

С  улыбкою презренья смотрит смерть.

Мыслитель ли, исполненный идей,

Художник над картиною своей,

Воитель, что пол мира покорит –

Смерть никого из них не пощадит,

В дома самонадеянных войдёт,

Свой не отсрочив роковой приход.

4.

Скажите мне, вам доводилось зреть

Тела благочестивых, коих смерть

До пенья «Со святыми упокой…»

Уже коснулась властною рукой? –

Воистину, кончина их честна

И светлой тишиной растворена,

И на челах запечатлелся их

Миг целованья с ликами святых.

Так вспомнись, смерть! – но к ней я не готов;

Наставь меня на тесный путь Христов, –

Да помыслов тщеславных отрекусь;

Смирен, в одежды плача облачусь...

И ты – для шума мира – стань глухим,

Души спасенье не вверяй другим.

Нам тленное к чему, скажи, иметь,

Когда, придя, его похитит смерть?

5.

«Дар Божий – память смертная», – отцы

О том предвозвестили, мудрецы.

Но тот, кто волей плоти хочет жить, –

И на святых гробницах рад грешить,

Не ведая о том, что мертвецу,

Ему предстала смерть – лицом к лицу.

 

СОН И СМЕРТЬ

 

Се – разных двух миров слиянье:

С мечтою об одном,

Усталый, входишь в состоянье,

Зовущееся сном.

 

Не дивное ли это диво:

Дневной избывши труд,

Душа твоя и тело – живы,

И как бы – не живут…

 

Всё стихло. Ночь стоит на страже

Стяжаний и потерь.

Но сон – нам непонятен так же,

Как непонятна – смерть.

 

Былое расточилось ныне

Во тьме, и не греша,

Забывши бедствия земные,

Покоится душа…

 

Я знаю: плоть, сосуд телесный, –

Настанут времена, –

Из праха с прочими воскреснет,

Как восстают от сна…

 

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода»; Международное общественное движение «Арестантское уголовное единство».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Николай Коновской:
«Из глубин бытия до горящей звезды доставая…»
О поэзии Николая Коновского. К 65-летию
21.11.2020
В Покров
14 октября
13.10.2020
Дни золотого Успения...
Приношение к празднику
27.08.2020
Зеленая Троица
Стихи, рассказ
07.06.2020
Все статьи автора
Наталья Егорова:
«Из глубин бытия до горящей звезды доставая…»
О поэзии Николая Коновского. К 65-летию
21.11.2020
«От Меня это было…»
О книге духовной лирики Валерия Хатюшина «Вино и хлеб»
30.06.2020
«Обретенная молитва»
О книге Екатерины Козыревой «Богатый остров»
15.02.2017
«Разлитая вечность...»
Несколько слов о поэзии Николая Коновского. К 60-летию автора
20.11.2015
Все статьи автора
Последние комментарии
Рукотворная пандемия
Новый комментарий от Владимир Николаев
2020-11-21 09:11
О. Алексий Денисов: Ковид-диссиденты сильно заблуждаются
Новый комментарий от Андрей Козлов
2020-11-21 09:06
Общающийся с раскольниками сам раскольник
Новый комментарий от Владимир Николаев
2020-11-21 09:02
Взвешенное, глубоко продуманное, выстраданное мнение
Новый комментарий от Порфирий
2020-11-21 09:01
Гнать врагов Христа до далекой «красной яблони»
Новый комментарий от р.Б.Леонид
2020-11-21 08:58
Даёшь всероссийский конкурс идеологий!
Новый комментарий от Александр Волков
2020-11-21 08:06
«Цветная революция» под сенью хоругвей
Новый комментарий от Сергей иванович
2020-11-21 06:03