Война. В ней не только погибшие и живые, но и потерянные, чью жизнь повернуло к трагическому стоянию, а, то и смешению с теми, кто изо всех сил цеплялся за радость остаться рядом с порядочными людьми.
Время от времени вспоминаю Гришу Завалина, когда-то жившего, как и я, в поселке Белый ручей. Наш лесопункт входил в состав Белозерского леспромхоза. Гриша прибыл сюда с артелью сезонных рабочих. И сразу попал на строительство лежневой автотрассы, где я был мастером, и Гриша с первых же дней подружился со мной. Однажды, пережидая под елкой осенний ливень, Гриша мне рассказал о войне, в какую он окунулся еще мальчишкой. У меня была слабость выслушивать тех, кто мог часами рассказывать о себе. Как сейчас, вижу с ожогами на лице сутулого человека. Он и поведал мне о пределах души человеческой, заглянувшей туда, где никто не живет:
«Холм-Жирковский район. Коровякино. Я оттуда. Это моё родовое село. До осени 41-го было оно Советским. И вдруг на крыше дома через дорогу затрепетал флаг с фашистским крестом. С утра гестаповцы вместе со старостой ходят по нашим дворам, абы мы выходили немедленно на работу. В ближнее поле. Под стерней его при отступлении наших войск были зарыты пехотные мины. И надо их удалить. Как это сделать, гестаповцев не касалось. Разделили нас на две группы. По 10-12 искателей в каждой. Сами охранники где-то сзади. Держатся на расстоянии, так, чтоб мина, если и загрохочет, их бы оставила в целом виде.
Мы, это мальчики, дедушки и младенцы, шли от шоссейной дороги справа. Такая же группа, однако, из женщин и девочек, слева. Пять верст предстояло пройти. Впрягаемся в конные бороны.
Наши соседи сразу мину и зацепили. Взрыв такой, что и нас, хотя были мы шагах в сорока, в разные стороны покидало. Мы растерялись. Хотели было туда, где наши девочки и старушки. Понять: может, кто и живой? Но нас не пустили. Погнали опять. Как сейчас слышу, скрип комочков земли под зубьями бороны. Слышу и вздохи встревоженных дедов. И то, как у нас, у мальчиков, от страха постукивает во рту. Это, наверно, от понимания, что наша жизнь не стоит уже ничего.
Сбежать бы. Да некуда. Чисто поле. Да два конвоира при автоматах. Идем, и не чувствуем тверди под каблуками. Дошли до опушки леса. Здесь нам велено развернуться. Идти в обратную сторону. Туда, где взлетела мина. Потому и мы теперь можем взлететь. Снова идем по безжизненной стерне. Снова слушаем скрипы и шорохи бороны.
Тут оглушает нас бряканье, грохот и треск. Оглянулись. Танки с крестами. Вот для кого мы прощупывали дорогу. Вот кто способствовал гибели наших девчонок и матерей, оставшихся в поле, как отработанное сырьё.
Разбрелись по домам. Живем - не живем. Все, как один, ушли в нечеловеческие печали. И все-таки, несмотря ни на что, веруем в Красную армию. В то, что она обязательно возвратится.
Верой и укреплялись. Ждали, когда колыхнутся сиреневые мундиры. Заблещут пуговицами на запад. И побегут от нас, как изгои.
И что же? Кажется, дождались. Германия снова у наших ворот. Идет и идет. Теперь не к востоку, а к западу. «Не видеть бы вас никогда!» - думаем мы. Однако у немцев свое на уме. Если и уходить, то уходить не с пустыми руками. С награбленным багажом. И обязательно вместе с нами. Мы бы годились у них, как товар, который можно выгодно сбыть.
Однако с отправкой нас на запад что-то у немцев не получилось. О, как досадовали они. Терпение нас, как расы, которая им ничего не дала, даже обидела их, отправив туда, откуда они явились, лопнуло, как пузырек. И фашисты, осатанев, всех, кто жил на селе, погнало к глубокой силосной яме. И женщин, и бабушек, и девчушек, не говоря уж о нас, о подростках, и тех, кто был ростиком до колена, столкнули, как в преисподнюю, и начали зарывать, закидывать досками и камнями.
Как побег с ладошками человека, там и сям, торчала вскинутая рука. Против этой руки, против тех, кто шевелится сквозь завалы, тут же и выстрелы, как по цели. Смешались и мертвые, и живые. Наступило оцепенение.
Апрель 43-го. Ночью, при свете пылающих изб прошли наступающие бойцы Красной армии. Прошли, не задерживаясь в селе. Потому, как и не было больше села. Все, кто в нем обитал, остались недвижимы, если не около дома, то в силосной яме.
Оттуда из ямы, кажется, я один и ушел. Уже на рассвете, с трудом развалив почвенные завалы, выбрался вверх. Куда я попал? - спросил у себя, не веря в то, что вижу родное село. Коровякина, как такового, не было и в помине. Справа и слева развалы сгоревших домов. Всюду пепел, сажа и смрад. Кое-как подобрался к родному дому. А где же он сам? Дом с палисадом? С яблоней под окошком? Где же мама моя? Где бабушка? Где сестренка? Нет ничего. Нет никого. В сохранности только большая, с подгарами русская печь. Подождав, пока она поостынет, в нее и залез. Неделю, поди, в ней и жил. Ну, а после? А после, как погорелец, - туда, куда глаза поведут.
12 лет скитаюсь, как неприкаянный. Вербуюсь, куда попало. Хоть в экспедицию, хоть на шахту. Изъездил весь Советский Союз. Теперь вот у вас...»
Всё это я записал вместо Гриши. Гришиными словами. Страшно было подумать, что Гриши уже больше нет. Где он? Неведомо.
Последний раз я виделся с ним, когда мне шел 21-й год. Грише же - 25-й. Расстались навеки. Каждому пала собственная дорога. Я хотел уехать в отроги Тянь-Шаня, искать там вместе с геологами алмазы. Гриша мечтал стать писателем. И первый рассказ, какой бы он написал, был бы о Коровякино. Потому и хотел бы он встретиться с Богом. Попросить у него не только для мамы, бабушки и сестренки, но и для всех своих земляков еще одной жизни. Во имя большой справедливости и великого мира, который возвысил бы русского человека, подняв его над сожженной землей.
