1964 год. Лето. Жил Рубцов в Никольском, как старожил, никуда из села, кроме Тотьмы, не отлучаясь. Писал стихи. Ходил по ягоды и грибы. Вместе с тещей и Генриеттой участвовал в сенокосе. Был и нянькой для крохотной Лены. Иногда принимал вечерних гостей. Принимал, как правило, в сеновале. Навещали обычно его студенты или отпускники, приезжавшие в отпуск из Вологды и столицы. Я тоже бывал в стенах этого сеновала.
Пахло сеном, дождиком и свободой. Мы могли говорить обо всем. И оставаться здесь допоздна, просыпаясь под звон бубенцов, с каким по утрам проходили рядом с крыльцом на пастбище холмогорки.
Никто из гостей расходиться не торопился. Особенно, если вступал в разговор Рубцов. При этом не столько читал он вирши свои, сколько кого-то в чем-то разубеждал, приводя при этом классические примеры. Да так убедительно их приводил, что время от времени нам казалось, что рядышком с нами сидит сам Есенин, а то и Тютчев, и мы их слушали с обожанием, как спустившихся с неба гостей. И все-таки время от времени вдруг раздавался чей-нибудь грубый вопрос. Запомнился некто Зенякин, студент-филолог, учившийся в Ленинграде. Помню его лукавый вопрос:
- Коля! Это в стихах у тебя все так красиво и правильно. Ну, а на деле?
- На деле? - моргнул Николай.
- Ну, в жизни. В исторической, например?
Рубцова задело, и он удивленно спросил:
- Например?
Зенякин знающе улыбнулся и, раздвигая сено, подался в сторону Николая:
- Кто в нашей истории самый-самый, кого бы любила не высшая власть, а народ? Только не надо нам про Суворова. И про Донского с Невским не надо. Знаем и так...
Застать Рубцова врасплох? Такого, кажется, не случалось. Чего-чего, а родную историю он знал и любил. Он ее даже не изучал. Бывая часто в квартирах, хоть в питерских, хоть московских и вологодских, Рубцов всегда имел интерес к личным библиотекам своих товарищей и друзей. Сколько книг он там просмотрел! Сколько разных историй и философий оставил из них в своей голове! Именно с книжных полок Феликса Кузнецова, Яшина, Передреева, Чулкова, Кожинова, Романова, Коротаева, у кого читал классические труды, он и впускал в свою голову то, что его восторгало и изумляло. Потому у Зенякина и спросил:
- Какая битва была на Руси самой невероятной?
Зенякин пренебрежительно:
- Битва при Куликове.
- Нет! - оспорил Рубцов. - При Мо̓лодях! А когда была она?
Зенякин знал историю. Поэтому без запинки:
- В 1572-м.
- А кто герой у нее?
- Михаил Иванович Воротынский.
Рубцов снисходительно улыбнулся:
- У вельмож Московии - Воротынский. А у ратных людей - Дмитрий Иванович Хворостинин.
Слушая диалог поэта с филологом, я вдруг почувствовал хлынувший стыд, оттого, что не знал ничего про храброго воеводу. А надо бы знать. Ведь в памяти у людей именно он, Дмитрий Иванович, и остался, как сокрушитель турок и крымских татар. Не случайно же Николай Михайлович собирался о нем написать историческую поэму. Об этом своем желании говорил Рубцов все в том же уютнейшем сеновале. Но написать о великом воине так и не смог, а может, и не успел. Вот поэтому я и позволил себе рассказать о жизни дивного полководца. Рассказать с подсказки Николая Михайловича Рубцова.
Благодаря чему, повесть и состоялась. Я назвал ее «Большое гулянье». Печатаю здесь из нее последнюю главку.
***
« Дмитрий Иванович Хворостинин. Из всех воевод, которые до него и после него защищали великую Русь, был он самым неутомимым и самым первым по количеству битв, где брал над противником верх. Продвигался же он по служебной лестнице неуспешно. Даже чаще с неё спускался, чем поднимался.
Государь мог бы сразу его после победы при Молодях ввести в ведущие воеводы. Однако не ввёл. Ибо видел в нём больше пользы не на посту верховного воеводы, а там, где дела обстояли скверно, стране угрожала беда, и кто-то был должен в это вмешаться. Вмешаться, и всё изменить. Хворостинин как раз и был таким воеводой, который брался за дело, обещающее провал. У него был талант в любом, даже в проигрышном бою быть для врага и пугающим, и опасным. О, как летел он на аргамаке со вскинутыми мечами, сея вокруг себя ужас и смерть! Бойцы, восхищаясь своим командиром, пытались его повторить. Уздечка в зубах. А руки вверху. В правой - как и положено, суздальский меч, в левой - палица или сабля. Это была не только психическая атака, но и азарт, с каким боевые вершники настигали татарина справа и слева, да так, что тот или сдавался, или летел с седла с перерубленной головой.
Таким же манером гнался отряд Хворостинина и за шайкой насильников-мародёров, во главе которой стоял предприимчивый Генрих Штаден. Иоанн Четвёртый лишил опричного проходимца всех привилегий, земель, почестей и наград. Собирался срубить ему голову. Однако Штаден бежал, оказавшись вдали от Москвы, где совершил несколько ограблений, разбоев и даже убийств. И вот настигнут людьми Хворостинина. И снова бежал, но теперь уже налегке, покинув Московскую Русь навсегда. И опять был намерен обогатиться, продав супостатам Московии письменную подсказку того, как можно завоевать, а то и совсем уничтожить Русь.
Во все времена Россия высвечивалась доблестными сынами. Что ей какой-то Штаден, огрызнувшийся на страну, которая, как шакала, спровадила кляузника в Европу. Спровадила и тут же о нём забыла, как забывают предателей и иуд.
Сила Руси в её воях и воеводах. Как хорошо они дополняли друг друга. Жаль, что кто-то из воев время от времени исчезал. Был когда-то Никита Щукин. И вершник, и плотник, и поединщик. Где он ныне? Куда подевался? Никто Хворостинину не ответит. Настоящий герой не тот, кто у всех на виду. Настоящий - всегда где-то в гуще людей. Был, и нет его. Как и Щукин. Заявил о себе, как о русском богатыре, и ищи его в чистом поле.
Да и сам Хворостинин, как невидимка. Сегодня он на Оке. Завтра - на Волге. Всюду, где появился коварный ворог, и надо, надо - пинком его, как нашкодившего шакала.
Ничего не меняется в грозном мире. Направо посмотришь - свои. Налево - чужие. Нет озлобленных степняков. Зато есть озлобленные поляки. Есть такие же шведы. Такие же и литовцы. И чего они - лезут и лезут? Всем им надо обидеть Русь, осмеять её, опозорить и, по возможности отхватить от неё аппетитный кусок. Как бы, как бы ни подавились.
Догорают костры, у которых устраиваются на отдых воины с воеводой. Хворостинину кажется, будто он и не возле костра, а где-то вверху, над огнем, и к нему со всех территорий страны торопятся люди. Те самые, кого он из плена освободил. Слышит Дмитрий Иванович:
- Мы тебя обожаем! Ты - наш...
Обычная южная ночь с теплым запахом ковылей и чьими-то тихими голосами. Хворостинин никак не поймёт: почему к нему время от времени является неземное?
Словно кто-то из православных уговаривает его рассмотреть ещё одну жизнь. И вот он уставится взором в высокое небо, откуда не звёзды светят ему, а глаза. Ожидающие глаза тех, кого он обязан освободить. В глазах же - нечеловеческая тоска, как у женщины, у которой убили мужа. Ей бы быть рядом с ним, что-то ласково говорить, обнимать его, целовать. Но не скажет она, ни единого слова. Не улыбнётся ему. И, конечно, не поцелует. Несбыточно это. Поэтому и горюет и даже время от времени плачет, посылая на землю, как сорвавшуюся звезду, золотую слезу.
Потом, спустя многие годы, когда Дмитрий Иванович постареет и уйдёт в монастырь, пленные перестанут его навещать. Перестанут, наверное, потому, что он больше уже не воюет. И из плена освобождать несчастных людей будет кто-то другой.
Монастырская скромная жизнь. Почему-то она оказалась короткой. Умер Дмитрий Иванович в 1590 году. Год лишь прожил в уединении. Душа и тело русского воина не приняли тишины. Привычные к рокоту смертной сечи, свисту стрел и топоту тысяч копыт, они не выдержали покоя. Ушли туда, где был бой.
Удивительно, но именно в день смерти деда появился в семье Хворостининых внук. Писк родившегося ребенка и стон отжившего старика. Оба звука соединились. И тут же расстались. Потому что разные у обоих дороги. Одна - вниз, вниз, вниз, к знакомой земле. Вторая - вверх, вверх, вверх - к незнакомому небу.
Земля и небо. А что между ними? Пропасть. Под пропастью - смерть. Над пропастью - жизнь. И это на все времена. Для всех. И для воина воинов тоже.
Слава! Какой ценой достаётся она достойному человеку? Кто бы нам на это ответил? Так бы, как Воротынского, москвичи могли бы встречать и князя Дмитрия Ивановича Хворостинина. Однако подобной чести он удостоен не был. Почему он остался в тени, незамеченным, даже забытым? Кто ему помешал встать на самое видное место среди героев?
Помешал Хворостинину встать на высокое место тот, кто был завистью одержим и желанием стать самому героем. Не герой, а становится им, героем.
Это нам, всем сегодняшним, очень знакомо. Потому как было уже. Не потому ли и будущее смущает, что не ведаешь: на кого надеяться в новом мире? С кем стоять на тревожной земле?
«С нами!» - слышится вдалеке. И мы видим, как выделяются среди всех Дмитрий Иванович Хворостинин, Михаил Иванович Воротынский и, конечно, Никита Щукин. Не бессмертные, не святые, но русскому сердцу - самые верные, дорогие. Откуда они дают знать о себе? Отовсюду, где слышится шорох лап крадущегося шакала, который опять оскаливается на Русь».
Однако наступит же и покой. Будет мирное небо. Изба над рекой. Поющие ласточки. Хлебное поле. Не случайно об этом поэт сказал возвышенными словами:
Привет, Россия - родина моя!
Сильнее бурь, сильнее всякой воли
Любовь к твоим овинам у жнивья,
Любовь к тебе, изба в лазурном поле...
Россия услышала голос поэта и пылко заволновалась, как женщина, принимающая цветы от того, кто отсвечивает любовью.
