Ритмы расстрела

Бороться с ужасами может лишь дух...

А дух есть музыка.

А.Блок

Музыка и поэзия преодолевают ужас этой жизни. Вначале была мелодия, и ее слышал Бог. Мелодия и поэзия существуют вне слова. Небеса, звезды, мироздание - прекрасны и поэтичны. Чтобы понять это, не нужны слова, не нужно сочинять стихи.

Мелодия есть ритм Вселенной. Природа - это материализованная Божественная Поэзия.

Когда действительность невыносима, когда становится невмоготу жить и когда в душе не остаётся ничего, кроме отчаянья, одиночества и пустоты - тогда спасает только общение с природой...

Вот мы и подошли к пределу, за которым нас ожидает или полное небытие, или презренное рабство. Что лучше? Для кого как... Весь двадцатый век мы слушали «музыку революции». Дослушались... В этой «музыке» не было поэзии, а если и была, то фальшивая. Поэтому и музыка та на деле оказалась пошлым кабачным шлягером под «семь сорок»...

Настоящая наша музыка проснулась в горьком, облитом слезами реквиеме «Православные», исполняемом Татьяной Петровой...

Ошибался ли Блок, призывая нас сквозь революционную метель «слушать» расстрельные ритмы и провожая сочувственным взглядом проходящий во мраке отряд из двенадцати озлобленных апостолов со штыками? Впереди которых... Впрочем, Блок сам ответил на этот вопрос собственной мучительной гибелью.

Но вопрос остался для нас. И вот уже каждый - персонально! - стоит перед выбором: рабство или смерть.

Но есть у нас и третий вариант. Борьба. Когда в глаза смотрит небытие, то бороться, драться, сопротивляться не страшно, а даже наоборот. И вовсе не потому, что очень хочется жить. А потому, что противно погибать на коленях.

«Всем телом, всем сердцем, всем сознанием» - слушайте русский реквием «Православные»! Может быть, для кого-то это звучит смешно. Что ж, пусть посмеется. Каждому своё.

Александр Блок был гениальным поэтом, хоть и не разобрался в революции. Он не сопротивлялся, когда воспетые им апостолы в бушлатах и шинелях пришли отбирать его квартиру. Он заранее их оправдал - сразу после разгона Учредительного собрания: «Что же вы думали? Что революция - идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ - паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? (Выделено мной. - В.Х.).

Насчет «жуликов, любящих погреть руки», он был прав, но почему-то смешал их с народом и черносотенцами, которых эти самые жулики обобрали. Блок не разглядел, что у всех революций - «лицо Ростроповича» (они - жулики - в этом сами признались).

Мы так не заблуждались. Мы знали, что тысячи жуликов, провокаторов, приватизаторов и прочих новых колонизаторов постараются ухватить то, что принадлежит народу... И они ухватили. И народ всё же оказался - «паинька»...

Истинное творчество ничего не разрушает на своем пути, кроме, конечно, лжи и тлена небытия. Блок это знал, но тенденциозность позиции оказалась для него сильнее правды.

Блок не умел или не хотел сопротивляться. Но о гибели своей сказал лучше всех:

Пускай я умру под забором, как пёс,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, -

Я верю: то Бог меня снегом занёс,

То вьюга меня целовала!

Нам так говорить нельзя. У Блока даже перед смертью оставался в душе спасительный романтизм. У нас же и этого не осталось. У отверженных романтические баррикады и «гавроши» бывают только во французских романах и в «революционной» поэзии. А в нашей жизни - русских отверженных с десятками русских «гаврошей» расстреливают из танков и бэтээров, не глядя на отсутствие пороха на их ладонях... И чтобы никто не смог этого доказать, их трупы обливают серной кислотой и сжигают. Нам не оставляют даже права на романтику.

Нет, наш Бог не занесёт снегом русских погибших ребят, и вьюга не поцелует их обезображенных лиц с отрезанными носами и выколотыми глазами... Блоковский герой «в белом венчике из роз» не появится там, где священник срезан крупнокалиберной очередью и раздавлен танком.

Эти картины у нас даже не вызывают слёз, потому что плакать - поздно, глупо и пошло. Пусть плачут те, кто не хочет сопротивляться. А нам плакать нельзя. Слёзы расслабляют и успокаивают. Если мы будем плакать - нам всем конец. К тому же нашим слезам никто в мире не поверит.

Демократы начинают и заканчивают кроваво-красным цветом...

На место октябрьского расстрела на Красной Пресне скорбящие русские люди принесли цветы, поставили самодельные кресты, иконы, зажгли свечи. Но в первых числах ноября рано утром сюда ворвались омоновцы - всё порушили и растоптали, арестовав шестерых юношей, здесь дежуривших с ночи. Мы лишены права даже почтить память своих погибших.

Но на ограде вошедшего в историю стадиона «Красная Пресня» остались приклеенными листовки. Одна из них начиналась словами: «Чёрная морда демократии сожрала Верховный Совет и отрыгнула сотнями трупов». Жуткий чёрный юмор. Каменное ограждение стадиона обклеено стихами.

* * *

Что говорить, когда в душе - проклятья,

когда забыты радость и любовь,

когда пусты слова: «все люди братья»,

когда не вся с асфальта смыта кровь,

когда с экранов, злобою смердящих,

рычат подобья человечьих лиц,

когда поносит русских телеящик

и награждают золотом убийц,

когда сквозь все цензурные пробелы

зияют их преступные дела...

О чём писать, когда в Москве - расстрелы,

и в куче трупов - детские тела?..

* * *

Слишком рано они улыбаются

и торопятся всё позабыть,

ни о чём не жалеют, не каются...

Нам понятна их подлая прыть.

Слишком быстро они успокоились,

как ни в чём не бывало - опять

в новых масках и креслах освоились,

смертный страх постаравшись унять.

Все пред нами свои преступления -

верят - смогут они утаить...

Нам осталось одно утешение:

ничего никому не простить.

Ритмы поэзии, сливаясь с ритмами Вселенной, запечатлеваются навсегда в небесном компьютере и на Высшем суде выступают в качестве свидетельских показаний...

Провидение нам предоставило еще один шанс на спасение, а мы с авоськами побежали «штурмовать» «Останкино».

Обугленный чёрный человек из разбомбленного чёрно-белого Дома ходит ночью по омоновской Москве, не зная, кому заказать реквием по сожженным душам...