Источник: Комсомольская правда
После пожара в Нотр-Дам, в России случайно вспомнили, что всего в десяти часах езды от Москвы, гниют и часто горят, исчезая навсегда, сотни шедевров русского деревянного зодчества. Поговорили и забыли? Или национальная трагедия Франции в нас что-то изменила? Чтобы это выяснить, спецкоры КП проехали несколько тысяч километров по Русскому Северу.
Русь со скрепами и без политики
Дорога
из Москвы на Архангельск прекрасна, а потому скучна. Даже обочины
выбриты толпами человечков с ручными бензокосилками и нет сомнений, если
Росавтодор продолжит в том же духе, через сто лет в России будут
английские газоны длиной в тысячи километров. Фотокор Витя Гусейнов
еще не отошел от столичного митинга, вертится на пассажирском сиденье и
вскрикивает лозунгами: «Страна летит в пропасть», «Дебилы!»... В 90-х,
про людей в таком состоянии говорили: «Огонька» начитался».
Останавливаюсь по Витиной просьбе на 106 километре Ярославского шоссе,
напротив плакатов «Свободу Соболь!» и «Допускай!». За кустами, в
землянке, живет в затворе известный всей стране квазиотшельник и
оппозиционер Юрий Алексеев, радующий еженедельно и
конного и пешего путника выставкой актуального политического плаката.
Как написали мне злые люди - «106-й километр Ярославки, единственное
место, где можно выбрасывать мусор из окна машины». Но, бить отшельника
пока не били - на Руси по-прежнему любят юродивых. Это наша скрепа.
Где-то в вологодской области Вторая
скрепа выскочила за Вологдой, после заправки бензином известного
бренда, на приборной панели появился значок, называемый в народе
«замените двигатель». Утром машина завелась с трудом, и задним числом мы
стали припоминать, что заправка была какая-то облезлая, дальнобоев на
ней не было, глаза у кассирши косили и чек давать она не хотела...
Здравствуй, Русь-матушка! Тихая, вечная, без политики и столичной злобы,
но с хитрецой и лукавством.
Этим хмурым утром, в деревне Литвиново Вологодской области, у древнего храма, нас ждали молодые и совсем юные ребята-волонтеры из организации «Общее дело».
Их звонкие голоса далеко разносились под низким хмурым небом с овчинку,
из которого капало невозбранно уже какую неделю. Урчал генератор,
шаркала пила. По камню скреб стальной совок - девушка Аня,
профессиональный художник, расчищала паперть у входа в храм. В
светло-желтом камне ногами предков была вытоптана ложбина, а сама плита
«смылилась» по углам.
- Ваня! - закричал кто-то со строительных лесов. - Дед местный приходил два раза!
- Чего хотел? - ответил ломающимся голосом невидимый пока Ваня.
- Говорит, сам бы храм отремонтировал, да руки не доходили!
- А ты?
- А я ему свою лопату дал, он тогда сразу убежал. А потом творога принес и молока...
Ваня, Иван Рыбин,
командир волонтерской экспедиции, оказался копией Василия Буслаева из
старого советского фильма. И был он нам искренне рад, что не часто
случается в нашей профессии.
Уроки бальзамирования
Серые сосновые леса так и не смогли перерасти огромный деревянный храм Иоанна Предтечи.
Храм, по северным меркам «новый» - 19 век. Серебристый от старости
деревянный шпиль чуть покосился, но падать пока не собирается. И не
дадут. В это верят сами волонтеры и мы с Витей пытаемся верить.
Храм
Иоанна Предтечи в Литвиново. По местным меркам он молодой - 19 век.
«Общее дело» проводит тут противоаварийные «работы, не затрагивающие
конструкции». Пока главная задача - укрыть основной объем храма от воды.
- Мы же не реставраторы, - говорит нам Иван Рыбин. - Наша работа неофициально называется «подготовка к красивым похоронам».
- Бальзамирование?
-
Что-то вроде... Подготовка к консервации и противоаварийные «работы, не
затрагивающие конструкции». Пока главная задача - укрыть основной объем
храма от воды. Лет 20 жизни храму мы дадим, а потом...
Иван Рыбин
Литвиново - большая и жилая деревня, по северной традиции хаотично размазанная по большой площади. Есть лесопилка. Спрашиваю Ивана:
- А местным все равно, что у них такая красота заваливается?
Иван к этому вопросу готов, но никого не осуждает:
-
У них мало возможностей что-то сделать. У нас все-таки и школа
плотников-реставраторов, и специалисты консультируют. Вот, нам баньку
вчера протопили - огромное спасибо деревенским, хоть отогрелись. Но,
вообще по-всякому бывает. Мы в Карелии проводили разведку на Коргозере,
нашли храм. Обычно сразу выкашиваем траву, чтобы весной не загорелось.
Сломали свою косу, попросили у местных. А через неделю нам звонит Сергей Денисов,
сынишка стариков, у которых мы косой одалживались: «Ребята, что еще
можно сделать? Мы тут с мужиками собрались, покумекали...лес есть,
плотничать умеем». А потом раз! И встречаю Сергея на конференции по
деревянному зодчеству. Замотивировали человека.
Ольга Зинина
Внутри
храма в Литвиново - хаос из рухнувших балок и конструкций. Пахнет
деревом, кладовкой, бабушкиными сундуками. В основной объем храма небо
сыпет водяную пыль, полов нет, и там, где не успели расчистить - заросли
влажного, жирного папортника. В сухом пределе храма миниатюрная девушка
светит в чертежный планшет фонариком и рисует что-то карандашом. Ольга Зинина
профессиональный архитектор, приехала в экспедицию, чтобы составить
план дальнейших работ. Ольга прислушивается к нашему разговору и вдруг
предлагает съездить и посмотреть часовню, которую «Общее дело»
отреставрировало полностью, так, как это должно быть сделано в идеале.
Волонтеры отряда «Общее дело»
Ребята
из «Общего дела» живут рядом с храмом в палатках. Недавно деревенские
жители растопили для них баньку. - Это было очень приятно. Мы хоть
отогрелись. - говорит Иван.
- Везде?
- Везде, куда можно добраться, - твердо говорит Ольга. - Но на вашей городской машине мы никуда не доедем.
Волна снизу
Лесовозные
дороги - спасение и проклятье Русского Севера. ЛесоГубы (не ошибка) их
чинят, строят мосты, чистят зимники и сами же потом убивают напрочь.
Равновесия не проглядывается: уходя с делянок, никто не чинит дороги «на
прощание» и местные остаются с тем, что есть. На долгую память и
проклятие.
Джип, на котором мы едем, умудряется выбрасывать
фонтаны воды, как торпедный катер и одновременно скакать как козлик.
Ольга знает эту дорогу наизусть, четыре года шла реставрация часовни,
насмотрелась. И навидалась на этой дороге и лосей, и медведей, и волков.
В крохотную деревню Монастырка они в последние годы уже приходят к домам и нюхают входные двери. Крохотная деревушка Монастырка. В деревне постоянно живут всего два человека
Нас встречает дедушка, Леонид Александрович:
- Я местный, коренной, совсем-совсем, - и показывает пальцем под ноги, в
родную землю. - Когда совхоз укрупняли, отец отказался уезжать. За всем
ходили за 20 километров, в центральную усадьбу, но не сбежали.
Нас ведут в избу кормить. Я спрашиваю тихо:
- Ольга, что за смысл восстанавливать древнюю часовню в умирающей
деревне? Сюда даже туристы не доберутся. Сердцем понимаю, разумом -
трудно. Зачем?
- На такие простые вопросы сложнее всего
отвечать... Это то немногое, что можно сейчас сделать. Когда мы начинали, в
этот дом приезжали только на лето. А сейчас, хозяин с женой остались
здесь и на зиму. Какая-то зацепка появилась - смотреть за часовенкой,
например. Хотя здесь тяжело современному человеку - электричества тут
нет. Все годы, что мы работали здесь, мы стали одной большой семьей.
Привозили продукты и бензин, по хозяйству помогали. В прошлом году нашли
благотворителей, перекрыли им крышу на доме...
Крохотная
часовня Георгия Победоносца была построена в 1732 году и до сих пор не
является официально памятником архитектуры. В 2014-м, она выглядела
ужасно - крыша с рубленным завершением провалились вовнутрь, полов не
было - сгнили.
Вообще, по мнению Ольги, с 2010 года наметился какой-то сдвиг с этими несчастными шедеврами-сиротами:
-
Снизу пошла волна интереса, от людей, которые никогда даже не думали об
архитектуре. И главное, им хочется что-то сделать, хоть доски подавать.
Нет и не будет
Крохотная часовня Георгия Победоносца
была построена в 1732 году и до сих пор не является официально
памятником архитектуры. В 2014-м, она выглядела ужасно - крыша с
рубленным завершением провалились вовнутрь, полов не было - сгнили.
Крохотная
снаружи, часовня оказалась на удивление большой внутри. По ощущениям.
Труда и денег ушло на нее - согласно скрытому объему - много, очень
много. Потому что делали по уму. Например, доски тесали топорами и
обрабатывали скобелем - чтобы был след исторического инструмента.
Я шучу:
- Все без единого гвоздя и самореза?
Ольга вздыхает:
-
Расхожее заблуждение, тес на крыше крепится гвоздями и их немало,
сотни. Вот кажется, что часовня крохотная, а леса ушло 50 кубов.
Одновременно работало по 25 человек, 4 лета по месяцу. Были и зимние
работы в мастерских - окна, двери, подзоры, причелины (Подзоры и
полотенца - богато украшенные карнизы, отделяющие сруб от чердака.
Причелины - доски закрывающие торцы бревен - прим.Авт.)
- Есть какой-то государственный проект, по восстановлению деревянных церквей Русского Севера?
- Нет. Но если он появится, не будет работать.
- Почему?
-
Во всем, что связано с госфинансированием, на практике, большая часть
денег уходит на какие-то «представительские расходы», на что угодно.
Бюджет реставрации вот этой часовни составил 1 миллион 700 тысяч рублей.
В этой сумме все - от материалов до проезда волонтеров. Причем, у нас
изначально не было этой суммы, даже 100 тысяч не было - собирали,
буквально, по сто рублей. И, кстати, сто рублей, иногда - это очень
важно. Поработав в государственной реставрации, я не верю, что можно
сделать так же качественно на казенные деньги.
- Скромные бюджеты?
- Всегда сжатые сроки. Освоение средств в сжатые сроки. А это не всегда
возможно при работе с деревом. Часто нельзя все сделать за год - нужно
вернуться через два или три года и доделать начатое. А тут - к концу
года надо закрыть смету.
- Ага, а то на следующий год выпишут меньше денег...
- И вот какой парадокс, через два-три года никто не разрешит тебе
вернуться на отреставрированный объект, который стал памятником
архитектуры и завершить там какие-то работы.
- Может проще разбирать и перевозить, в те же Кижи?
- Нет, - сказала, как отрезала Ольга, но потом смягчилась, объяснила:
- Памятник архитектуры должен стоять на своем месте, в родном
ландшафте. Четыре года мы занимались этой часовней, я погружалась в нее
все глубже и глубже и само место иногда помогало разгадывать загадки,
вот как со звонницей на рундуке часовни. Никто и не знал, что она была!
Или ориентация крылечка - оказывается, дороги по которой мы приехали
раньше не было, и все приезжали к часовне по реке.
Деревянная Церковь Рождества Христова 18 века и каменная Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, которая всего на сто лет моложе.
А
еще где-то, совсем рядом с часовней, был древний монастырь. На него
указывала и оставшаяся часовня - их ставили в память о закрывшихся
обителях. И последний житель этой деревни с характерным и отнюдь не
случайным названием Монастырка, рассказывал, что совсем рядом, на картофельных полях, в 50-е годы находили могилы с церковной утварью.
Я заметил, что два десятка шурфов и один георадар за пару недель раскрыли бы тайну исчезнувшего монастыря.
Ольга лишь пожала плечами. Пока, никому это не нужно. Может, время еще не пришло?
Вместо послесловия
В этом странствии по Русскому Северу мы видели множество деревянных храмов. Любовно пересобранных на деньги норвежцев, как церковь в Кенозеро (Архангельская обл.).
«Отреставрированных» с помощью саморезов, с окнами зашитыми полистиролом, сгоревших от удара молнии в 2015 году, как храм в Лядино (Архангельская обл.). Или профессионально восстановленных, как крохотная, в сажень шириной часовенка в Турышкино (Архангельская обл.). Она стоит на ныне исчезнувшем Пудожском тракте - в ней путники молились стоя на коленях, так, чтобы грязные ступни оставались снаружи.
Но в конце нашего пути мы заехали на самое известное пепелище современного Русского Севера - на руины церкви Успения в Кондопоге (Карелия). Ее сжег сумасшедший 15-летний сатанист ровно год назад. И эта жертва подняла первую в 21 веке волну интереса к нашему деревянному северному зодчеству. Рамзан Кадыров лично перечислил 1 миллион рублей на восстановления храма в городе, откуда в 2006 году «попросили» чеченскую диаспору. Это был сильный человеческий и политический ход. Но хайп закончился, а денег удалось собрать всего 7 миллионов. Для восстановления нужно, как минимум, в 15 раз больше. На электронных картах и в путеводителях церковь Успения до сих пор обозначена как уникальный туристический объект и это вселяет хоть какую-то надежду.
Цифры
По мнению Андрея Бодэ,
ведущего российского специалиста по деревянному зодчеству, большинство
памятников сосредоточены в Северо-Западном федеральном округе. 130
объектов 17-18 века и около 70 - стилевые постройки 19 и начала 20 века.
Дословно: «большинство деревянных церквей и построек
находятся в неудовлетворительном, заброшенном состоянии, есть множество
неучтенных построек». И, самое главное: «крупные утраты следуют с
периодичностью раз в один-два года».
Что делать
По
мнению большинства специалистов, нельзя убирать шедевр из «родного
ландшафта», то есть, храм должен остаться на месте. Есть идея: искать
для таких храмов богатых попечителей. К сожалению, храм без общины -
музейный объект. И скорее всего, в ближайшее столетие, в заброшенных
уголках Севера никаких православных общин не появится. Напрашивается
логичный выход - вместо новоделов, которые возводятся сейчас в крупных
городах, перевезти туда деревянные храмы Русского Севера из обезлюдевших
мест. Это будет стоить дороже, если возможно, конечно, оценить эти
шедевры деньгами.
Комсомольская правда
