Недавно
командующий вооруженными силами США в Европе генерал-лейтенант Бен
Ходжес заявил, что Россия через несколько лет будет способна
одновременно вести три операции без дополнительной мобилизации.
Под
одной из операций он имел в виду военный конфликт на Украине,
поскольку, как известно, в блоке НАТО тщательно придерживаются
надуманной версии (и активно раскручивают ее в западных СМИ), что именно
Россия ведет войну с Киевом, отправляя в Донбасс военную технику,
специалистов и поддерживая повстанцев средствами. Ходжес заявил, что
Россия разработала так называемую гибридную войну, которую успешно
протестировала в Крыму. В последнее время этот термин часто использовал и
генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг. Наряду с асимметричными
конфликтами и неконвенциональной войной (ситуация, когда явные боевые
действия обеими сторонами не ведутся), которые также на устах у военных
экспертов, концепция гибридных угроз широко используется в документах
альянса и Пентагона.
Автором данной концепции является Фрэнк Г.
Хоффман, бывший офицер морской пехоты, а ныне научный сотрудник
министерства обороны США. Это крупный теоретик в области вооруженных
конфликтов и военно-политической стратегии, к мнению которого
прислушиваются проектировщики и лица, принимающие решения в высоких
кабинетах Вашингтона и европейских столиц.
Хоффман утверждает,
что конфликты будут мультимодальными (ведущимися разными способами) и
многовариантными, не вписываясь в рамки простой конструкции по принципу
деления на черное и белое. По Хоффману будущие угрозы могут в большей
степени быть охарактеризованы как гибридное сочетание традиционных и
нерегулярных тактик, это децентрализованное планирование и исполнение,
участие негосударственных акторов с использованием одновременно простых и
сложных технологий.
Гибридные угрозы включают в себя ряд
различных режимов ведения войны, включая стандартное вооружение,
нерегулярные тактики и формирования, террористические акты (в том числе
насилие и принуждение) и криминальный беспорядок.
Гибридные войны
также могут быть мультиузловыми (проводимые и государствами, и
различными негосударственными акторами). Эти
мультимодальные/мультиузловые действия проводятся либо различными
подразделениями, либо одним и тем же. В таких конфликтах противники
(государства; группы, спонсируемые государством, или субъекты, которые
сами финансируют свою деятельность) будут использовать доступ к
современному военному потенциалу, включая зашифрованные командные
системы, переносные ракеты класса «земля-воздух» и другие современные
смертоносные системы; а также - содействовать организации затяжных
партизанских действий, в которых применяются засады, самодельные
взрывные устройства и убийства. Здесь возможно сочетание
высокотехнологических возможностей государств, таких, как
противоспутниковые средства защиты от терроризма и финансовые
кибервойны, только, как правило, оперативно и тактически направленные и
скоординированные в рамках основных боевых действий для достижения
синергетического эффекта в физическом и психологическом измерениях
конфликта. Результаты могут быть получены на всех уровнях войны.
Очень
странно, что именно России приписывается разработка гибридной войны.
Сам Фрэнк Хоффман в статье, вышедшей в июле 2014 г., обвинил Россию в
том, что в 2008 г. в Грузии были применены методы гибридной войны.
В
более ранней работе Хоффман говорит, что «мое собственное определение
взято из стратегии национальной обороны и фокусируется на режимах
конфликта противника. Это включает в себя преступность... Многие военные
теоретики избегают этого элемента и не хотят иметь дело с чем-то, что
наша культура резко отвергает и указывает, что это полномочия
правоохранительных органов. Но связь между преступными и
террористическими организациями хорошо себя зарекомендовала, а рост
нарко-террористических и транснациональных организаций, использующих
контрабанду, наркотики, торговлю людьми, вымогательство и т.д., для
подрыва легитимности местного или национального правительства достаточно
очевиден. Важность производства мака в Афганистане усиливает эту
оценку. Кроме того, растущая проблема банд как формы разрушительной силы
внутри Америки и в Мексике предвещает большие проблемы в будущем».
Далее
Хоффман определяет гибридную угрозу так: любой противник, который
одновременно и адаптивно использует сочетание обычных вооружений,
нерегулярную тактику, терроризм и преступное поведение в зоне боевых
действий для достижения своих политических целей.
Действительно,
Мексика и Афганистан могут служить примерами такой гибридной войны.
Скажем, нарковойна в Мексике, в которой с 2006 г. погибло более 50 тыс.
человек, напрямую связана с внутренней борьбой за сферы влияния между
наркокартелями, коррупцией в правоохранительных органах и вмешательством
США.
Что касается Афганистана, то здесь это некое сочетание
местных племен, ветеранов афгано-советской войны (моджахеды), движения
«Талибан» и «Аль-Каиды» и обеспечение финансирования свой деятельности
за счет производства опиума, а также сбора средств со стороны
исламистов-салафитов. Методы деятельности - атаки на базы НАТО и
транспортные конвои и террористические акты и убийства отдельных лиц.
При этом ответные действия со стороны США и НАТО, как правило,
приводящие к жертвам среди мирных людей, способствуют поддержке боевиков
местным населением.
А упоминание Хоффманом талибов отсылает нас к
событиям в Афганистане и соответствующему опыту, который там получили
США (начиная с 1979 г.). В монографии «Конфликт в XXI столетии.
Появление гибридной войны» (2007) Хоффман пишет, что анализировал
практику таких организаций, как ХАМАС и «Хизбалла». Действительно, и
другие американские эксперты считают, что ливанская политическая
организация «Хизбалла» во время конфликта с Израилем в 2006 г.
использовала гибридные методы ведения войны, этому также следовали
повстанцы в Ираке, организовывая атаки на американские оккупационные
силы. «Хизбалла» не является структурой ливанской армии, хотя боевое
крыло организации имеет стрелковое вооружение. Сетевая структура этой
партии, основанная на социальных и религиозных связях, послужила мощным
фактором сопротивления при израильских атаках. В Ираке ситуация была еще
более сложной. Против США выступали одновременно шиитские и суннитские
вооруженные формирования, а также бывшие баасисты (сторонники светского
режима Саддама Хусейна). В свою очередь, «Аль-Каида» устраивала
провокации в этой стране, воспользовавшись временным безвластием.
Следует
отметить, что эти и другие исследования указывают на связь западного
способа ведения войны с относительно новой концепцией гибридных угроз.
Иными словами, США, НАТО и Израиль, с одной стороны, испытали практику
гибридной войны, а с другой, прочувствовали на себе всю прелесть
гибридных действий со стороны противника и разработали соответствующий
план противодействия. Очевидность такого подхода видна в том, что
концепцию гибридной войны используют не только морская пехота и силы
специальных операций, но и другие виды вооруженных сил, в частности ВВС,
для которых, казалось бы, эта модель ведения войны вообще не уместна.
Майкл
Айшервуд в монографии «Воздушная мощь для гибридной войны», изданной
Институтом Митчелла Ассоциации ВВС США в 2009 г., дает следующую
трактовку гибридной войны: она стирает различие между чисто
конвенциональной и типично нерегулярной войной.
В настоящее время
этот термин имеет три приложения. Гибридность может относиться, прежде
всего, к боевой обстановке и условиям; во-вторых, к стратегии и тактике
противника; в-третьих, к типу сил, которые США должны создавать и
поддерживать. В ранних исследованиях этого явления часто использовался
термин в отношении всех этих возможностей. В феврале 2009 г. генерал
морской пехоты Джеймс Маттис говорил и о гибридных врагах, и о гибридных
вооруженных силах, которые США тоже могут разработать, чтобы им
противостоять.
Когда дело дойдет до политических целей, гибридные
воины, скорее, примут вид нерегулярной войны, где ее участники
стремятся подорвать легитимность и авторитет правящего режима. Это
потребует от вооруженных сил США помощи, чтобы укрепить способности
правительства обеспечивать социальные, экономические и политические
потребности своего народа.
Важно отметить, что гибридный
контекст, о котором сказано, не что иное, как продукт глобализации,
размывающей границы традиционных норм и правил. И двигателем этой
глобализации были, в первую очередь, США.
Что касается
последовательности действий, то американский военный опыт в Косово,
Афганистане, и Ираке вынудили Объединенный штаб переформатировать этапы
войны. Командиры теперь планируют операции с нулевой фазы, переходящей в
доминирующую операцию, а далее - в операции по поддержанию стабильности
и реконструкции. Эта формула была важным продолжением основных этапов
подготовки и основного боя.
А гибридная война отличается тем, что
она позволяет противнику заниматься несколькими фазами в одно и то же
время и выдвигает другой набор требований для вооруженных сил.
Айшервуд
также отмечает, что потенциально гибридную войну могут вести также
Северная Корея и Иран. Он резюмирует, что сложный характер гибридной
войны требует от военачальников и гражданских лидеров осознания своей
операционной среды или, как говорят в морской пехоте, «чувства боевого
пространства». Гибридный противник может скрываться среди гражданского
населения, быть не похожим на типичного врага и использовать
«электронное убежище», созданное глобальным телекоммуникационным рынком.
Нужно
подчеркнуть, что словосочетание «гибридные угрозы» использовалось в
трех последних четырехлетних американских обзорах по обороне, вышедших в
2006, 2010 и 2014 гг.
Следовательно, это тщательно проработанная
концептуальная модель, которая фактически внедрена в военную доктрину
США и их партнеров по НАТО. И вооруженные силы этой страны уже ее
используют на практике, где это необходимо, от Гиндукуша и мексиканской
границы до социальных сетей в киберпространстве. Но почему-то обвиняют
Россию...
