Несломленный свидетель

Писатель, публицист, критик, историк, переводчик, общественный деятель Олег Васильевич Волков стоял у истоков многих подвижнических начинаний, таких как создание «Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры», «Всесоюзного общества охраны природы», «Энциклопедии российских деревень» и других. Он вступался за природу, за культуру, за своих собратьев по перу порой в полном одиночестве… Сделанное им в культуре и в общественной жизни позволяет назвать его Патриархом русской литературы ХХ века, который, уйдя из земной жизни, возвращается к нам навсегда.

Крупнейший критик, литературовед, историк Вадим Валерианович Кожинов вспоминал, что «даже от молчаливого присутствия Волкова возникало ощущение верховной власти». Он до последних дней писал, говорил и думал о России.

При его деятельной поддержке, по сути, началась эпопея «Третьей обороны Севастополя». С одобрения адмирала Игоря Владимировича Касатонова осенью 1992 года мне, тесно связанному с Севастополем, посчастливилось заняться организацией писательских десантов к морякам Черноморского флота. Для информационно блокированного Севастополя это была огромная моральная поддержка. Уже в феврале 1993 года к черноморцам приехали известные писатели Дмитрий Балашов, Михаил Лемешев, Пётр Проскурин, Игорь Шафаревич и др. Следом в мае того же года гостем Черноморского Флота стал правнук легендарного адмирала Михаила Петровича Лазарева старейший русский писатель Олег Васильевич Волков. Надо сказать, что к его приезду площади Революции в торжественной обстановке вернули прежнее название площадь Лазарева. Это была инициатива адмирала Касатонова. Правда восторжествовала, что в жизни Олега Волкова случалось нечасто.

Как известно, в 1990-е годы были открыты многие архивы, в том числе и секретные архивы ФСК (нынешнее ФСБ). В 1994 году по доверенности Олега Васильевича Волкова я получил возможность ознакомиться с его архивно-следственными делами и в течение нескольких месяцев с волнением перелистывал и переписывал от руки бесконечные протоколы допросов, обвинений, справки и прочие документы, бесстрастно зафиксировавшие почти тридцатилетний путь мытарств только одного из сонма мучеников ХХ столетия.

Пять архивно-следственных дел было задумано опубликовать как комментарий вместе с главной книгой писателя «Погружение во тьму», но по независящим от издательства причинам это оказалось невозможным. Собранные вместе в сборнике «Городу и миру», выпущенном издательством в 2001 году вместе с повестью «Под конём», они стали неопровержимым доказательством несломленности русского человека.

Спустя 30 лет после кончины писателя никто не решается включить его ни в какие обоймы вчерашних и сегодняшних литературных лидеров. Это совсем неслучайно.

Олег Васильевич Волков говорил о себе: «Моя судьба – лишь отражение общих судеб моей страны». Его знаменитая книга-исповедь «Погружение во тьму» получила признание и у нас в стране, и за рубежом. Государственная премия РСФСР в области литературы, 1991 — за книгу «Погружение во тьму» (1987). Орден «За заслуги в области литературы и искусства», 1991, Франция.

Весьма примечательна речь посла Франции в России г-на Пьера Мореля, произнесённая им при вручении Ордена О.В.Волкову. Размышляя о пророческом облике писателя, г-н посол, в частности, сказал: «Я говорю о пророческом облике, и сразу же думаю о Библии, об Иове, Иеремии, но также, ближе к нам, о великом Данте, его кругах ада, где одна за другой являются сильные фигуры. И мы Вас ощущаем на всём Вашем пути как бы пронизанным чувством извечной России, которая существует и в своих противоречиях, будь то Соловки с их лагерями и мучениками, со святой историей Монастыря, будь то ужас раскулачивания в Туле, на родине Толстого, проповедника жизни в гармонии с природой.

Но Ваши чисто русские размышления вместе с тем достигают всемирного смысла, и я, в частности, думаю о том, что Вы говорите о Вашем личном усилии, чтобы избавиться от психоза расследования. Тогда останавливаешься, молчишь и размышляешь вместе с Вами» (из книги «Городу и миру»).

Сравнение с кругами ада Данте в речи Пьера Мореля неслучайно. Олег Васильевич предполагал сначала назвать свою книгу «Седьмой круг», это название часто встречается в письмах к его первой жене Софье Всеволодовне 1950-х годов, опубликованных впервые в книге «Городу и миру» вместе с повестью «Под конём».

В седьмой круг ада Данте помещает насильников над ближним, самоубийц и посягающих на Бога. Через бездну насилия провёл современный Вергилий Олега Волкова и, говоря словами великого Данте, ему открылось:

…Здесь мука, но не смерть, – сказал Вергилий.

Ты вспомни, вспомни!.. Если я помог

Тебе спуститься вглубь на Герионе,

Мне ль не помочь, когда к нам ближе Бог?

И знай, что если б в этом жгучем лоне

Ты хоть тысячелетие провёл,

Ты не был бы и на волос в уроне.

(Данте А. «Божественная комедия». Пер. с итальянского М.Л. Лозинского)

Воистину, Пьер Морель в своей удивительной для нашего времени речи выразил самую суть книги О.В. Волкова, над которой именно размышляешь без психоза расследованания. Вслед за писателем не только постигаешь всю глубину катастрофы, потрясшей Россию в ХХ веке, но и ясно видишь те угрозы, которые обступили её сегодня. Пожалуй, сравнение его с библейскими пророками также не выглядит преувеличением. Знавшие Олега Васильевича Волкова в последние годы его жизни постоянно ощущали в нём превышение писательской миссии. Однажды в ответ на высокую оценку его творчества он с горечью ответил: «Какой из меня писатель? Я всего лишь свидетель, владеющий русским языком».

Конечно, такая самооценка О.В.Волкова вызвана теми задачами, которые он ставил перед собой. Эти задачи нельзя было решить при помощи одного только писательского таланта, ибо их тяжесть не уступала тяжести шапки Мономаха. И правда – было в нём нечто царское, пророческое – то, что обрекало его на одиночество даже среди родных и близких. Теперь, по прошествии лет, когда многие его предчувствия и предсказания сбылись с убийственной точностью, а сам он недосягаем для земного суда, приведу характерный разговор, состоявшийся между нами 25 сентября 1990 года. Речь шла о недавно вышедшей работе A.И. Солженицына «Как нам обустроить Россию», в которой писатель, живший в то время в США, обосновывал необходимость отделения России от остальных республик Советского Союза.

– Я штурмовал манифест Солженицына. Два раза его перечитал, – сказал Олег Васильевич.

– Почему же вы не публикуете своё отношение к нему?

– Моё положение деликатное. Скажут: ревнует, завидует. Наша судьба однородная. Не надо создавать даже видимости свары или разногласий…

– Вы не согласны с манифестом?

– Так он себя выставляет в нём: чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу – хлестаковщина!.. Солженицын, он весь в прошлом… Российская Федерация – это не только русский народ. Самая большая опасность, если мы заведём Россию в область межнациональных распрей. Я считаю, что сейчас нужно Земский собор собирать. С течением времени эта идея развилась другом Олега Васильевича В.Н. Ганичевым при поддержке Патриарха Алексия II в создание Всемирного Русского Народного Собора.

Известие о распаде СССР потрясло Волкова. Он даже говорил, что готов провести ещё четверть века в лагерях и ссылках, если бы это помогло сохранению целостности страны.

– Как же так, Олег Васильевич, сказал я ему, – вы же сами не уставали повторять то, что «Карфаген должен быть разрушен»?!

– Я ратовал за упразднение тотальной советской системы, с самого начала нацеленной держать Россию под колпаком… Миллионы людей сидели в лагерях, и всё же там было осознание того, что сталинские скрепы предохраняют страну от распада, позволяя ей срастаться по ещё кровоточащим разломам от недавних революционных потрясений».

Не переменив отношения к сталинскому режиму, Волков выразил свою готовность сколько угодно страдать во имя исторического единства России.

Вместе с тем писатель размышлял об опасности насилия над русским языком: «Может быть хаос совершенный! Нужно, снявши шляпу, подходить к языку и считать, что это святыня». Своё отношение к предполагавшейся непродуманной реформе русского языка он высказал в статье «Ударь раз, ударь два». Олег Васильевич считал также, что язык нужно защищать от «уголовно образованных журналистов». Он сам, пройдя через тюрьмы, лагеря и ссылки, никогда не употреблял нецензурных слов и выступал против уголовного жаргона, заполонившего в 1990-е годы многие издания.

Невостребованность волковского наследия и после его смерти остаётся загадкой теперь уже и XXI века: его привычно считают автором одной книги «Погружение во тьму». В действительности это далеко не так. Работая в домашнем архиве писателя, ещё в 1994 году я пришёл к выводу, что его собрание сочинений может составить не менее двенадцати томов, включая прозу, публицистику, письма общественного и личного характера, а также рецензии, написанные по заказу различных издательств, которые могли бы стать для читателей настоящей школой литературного вкуса. Читая их запоем, я невольно спрашивал себя: как же так, советская власть, считавшая Волкова своим закоренелым противником, в то же самое время доверяла ему оценивать труды отечественных и зарубежных авторов и тем самым влиять на литературную политику?! Выходит, были люди, помогавшие ему не только выжить, но и сознававшие его правоту. По словам О.В. Волкова, вступить в Союз писателей СССР ему помог С.В. Михалков. Однако явного, открытого понимания со стороны официальных лиц Олег Васильевич, видимо, не встречал.

 Неотправленным оказалось письмо заведующему отделом прозы журнала «Новый мир», несмотря на, казалось бы, совсем безобидное содержание. Разгадка заключается в том, что в это время Волков закончил повесть «Под конём» и не без колебаний на волне обманной оттепели искал ответа на вопрос, куда и кому он может её предложить для опубликования. Выбор пал на А.Т. Твардовского, который намеревался напечатать повесть после опубликования повести А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» (1962). Однако не смог – не дали. Одним из немногих, кто ратовал в Союзе писателей за печатание повести «Под конём», был заведующий отделом критики «Литературной газеты» в ту пору, а затем директор Института мировой литературы РАН Ф.Ф. Кузнецов. Остаётся только гадать о той роли, которую она могла сыграть, выйдя тогда в свет. Спустя многие годы, читатель впервые получил возможность с ней познакомиться. Её сохранила и предоставила издательству для публикации дочь писателя от первого брака Мария Олеговна Игнатченко.

Изложение в повести «Под конём» строится таким образом, чтобы её не могли использовать против подлинных лиц. Та же логика прослеживается и во всех архивно-следственных делах. На допросах О.В. Волков либо выставляет себя изгоем, стремительно потерявшим прежние связи, либо называет лица, заведомо не интересующие органы, например, по причине их смерти и т.д. Вообще, архивно-следственные дела – неопровержимое свидетельство неизменного благородства и стойкости О.В. Волкова. Видя явную угрозу ареста И.В. Ильинского (Тульское дело), он выгораживает его, подставляя себя. И это при том, что ему грозит расстрельная статья за шпионаж! А ведь писатель об этом весьма выгодном для своей репутации факте никогда, нигде даже устно не упомянул.

Как и следовало ожидать, в повести «Под конём» о некоторых событиях личной жизни автора (через образ Ильи Львовича) сказано гораздо более откровенно, нежели в «Погружении во тьму». Вместе с тем в ней есть также автобиографические эпизоды. Читаем: «Они знали, что ничего от меня не добьются, и потому особенно бесились. Как-то следователь отворил дверь в соседний кабинет: там сидела моя двенадцатилетняя дочка, напуганная, не смевшая на меня смотреть. Мне пригрозили, что, если я не сознаюсь, её отправят в колонию для малолетних преступников. Другой раз за стеной послышался женский плач и стоны: меня уверяли, что там допрашивают мою жену: «Подпиши, и мы прекратим у неё о тебе выпытывать. Какой же ты негодяй, свою семью не жалеешь!» Потом снова принимались хлестать меня линейкой по костяшкам пальцев, держали сутками на стойке… Пот прошибает, когда вспоминаю».

Данный эпизод по всем приметам вписывается в период тульского заточения. Тогда дочери О.В.Волкова Маше было неполных семь лет. (Скорее всего, её возраст был увеличен по тем же дипломатическим соображениям). Мария Олеговна в разговоре со мной вспоминала, что в тульскую тюрьму мама её водила едва ли не каждый день. Носили передачи отцу. «Тюрьма с белокаменной стеной находилась в поле. Напротив располагался старый сарай. Однажды мама в нём отлёживалась на гнилой пакле». Не после такого ли допроса? Мария Олеговна возражает: «Не было этого, я бы знала». Но это вряд ли. Возможно, были матери, которые посвящали малолетних детей в свои отношения с ОГПУ, но только не в случае с Софьей Всеволодовной. Вот какую характеристику даёт ей в девятой главе «Погружения во тьму» О.В.Волков: «Внучка русского мецената и железнодорожного деятеля Саввы Мамонтова, правнучка декабриста Трубецкого (Оболенского, уточняет Мария Олеговна) и известного славянофила Д.Н. Свербеева, всеми корнями принадлежащая Москве, она была в высшей степени предана понятию о долге, внушаемому рассудком. Став волею судьбы женой каторжника, Софья Всеволодовна и приняла на себя все тяготы, обязанности и ореол этого состояния. Растила детей, помогала мне, сколько было возможно, предпринимала хлопоты, а когда удавалось – пускалась в дальнюю дорогу, чтобы со мной повидаться. Не оставляла без писем. И прочно завоёванная, заслуженная репутация супруги, не отвернувшейся от впавшего в ничтожество мужа, сделалась как бы опорой в её жизни и руководила её поступками.

Властная и умная, она умела себя поставить, и ею, преемницей русских женщин Некрасова, восхищались многочисленные родственники и друзья…

Доставшиеся на долю передряги, лагерный искус – всё, что надо было вынести и перетерпеть, Софья Всеволодовна перенесла и вытерпела с честью, как полагалось женщине её круга и традиций. То был долголетний подвиг. Подвиг, настолько приучивший к сочувствию и хвале и заполнивший жизнь настолько, что им удовлетворялись ум и сердце. Коротенькие годы с любовью и нежностью сделались далёким, остывшим воспоминанием, прежний близкий и необходимый человек – символом.

И чем меньше становилась надобность в его реальном присутствии, тем педантичнее и скрупулёзнее выполнялось то, что требовало положение, пьедестал Пенелопы: изыскивались средства, чтобы собрать посылку или перевести деньги, поддерживалось знамя разъединённой, но не разбитой семьи. Детей учили помнить отца -- и никогда о нём не говорить (из осторожности!)».

Как видим, мать Марии Олеговны не только не уступала своим характером царице древней Итаки, но и значительно превосходила её. Софье Всеволодовне приходилось действовать в условиях, которые Пенелопе не могли присниться и в дурном сне. И она умела оставаться, как вспоминает дочь, мягкой, нежной, отзывчивой, готовой на любые лишения ради своих детей… Но именно поэтому ранящая их душу откровенность со стороны матери была, конечно, исключена. А в более поздние времена самой Марии Олеговне было уже не до экскурсов в околотюремное прошлое – она, дочь «врагов народа», в немалой мере разделила судьбу своих родителей.

Поэтому такие произведения, как «Под конём» или «Погружение во тьму», воспринимались ею, как часть жизни самых близких людей. Она читала между строк и на каждом шагу проваливалась в былое. Обладающая бесценными семейными сведениями и преданиями, старшая в роду, Мария Олеговна безусловно была самым придирчивым комментатором творчества своего отца. Так, в четвёртой главе «Погружения во тьму» ею усматривается досадная неточность: «Наш дедушка Всеволод Саввич Мамонтов женился не на бесприданнице-аристократке, а на полновластной хозяйке имения Головинка (теперь Орловской области) Елене Дмитриевне, дочери Дмитрия Дмитриевича Свербеева, бывшего в разные годы губернатором Тульской, Калужской и Курляндской губерний».

Как участнице событий, ей бросаются в глаза имеющие прямое отношение к сюжету книги упущения в седьмой главе: «Отец описывает свою архангельскую ссылку без семьи! Между тем мой брат Всеволод (Вока) родился именно там в 1935 году. И отца арестовали при нас в доме Белякова на Петроградском проспекте. Взяли опять письма, фотографии. Мы с мамой каждую неделю (около года) ходили в тюрьму. Носили отцу передачи: еду, бельё и тёплые вещи дяди Всеволода, которые присылала его жена Екатерина Валериановна. Кстати, она же приютила моего отца во время его нелегальной остановки в Москве на пути в Кировабад в 1944 году. Он не «ночевал в разных местах», а прожил у неё на квартире два-три дня. Его при участии всех родных хорошо экипировали. Тётя Катя сильно рисковала. А отец умолчал об этом в девятой главе».

Любимый племянник писателя князь Андрей Кириллович Голицын вспоминал, что впервые увидел Олега Васильевича тогда же, в 1944 году, в доме Екатерины Валериановны – он лежал на диване измождённый, «это был огромный скелет».

Конечно, природу исключительной сдержанности О.В Волкова в описании своих переживаний одной цитатой объяснить недостаточно. Это особая большая тема. И всё же рискну, насколько возможно кратко, хотя бы обозначить её.

В архиве писателя сохранилась копия его письма к М.А.Шолохову от 27 февраля 1957 года, в котором О.В.Волков анализирует повесть Шолохова «Судьба человека» и выражает своё отношение к описанию интимных переживаний: «Конечно, немало народу готовы вывернуть наизнанку душу перед посторонним («Крейцерова соната»), но ведь это мелкие, болтливые люди, либо истерики с надуманными горестями. Образ Соколова, даже двоящийся и непоследовательный, не вяжется с его повестью о самом интимном и сокровенном. Кажется, о таких моментах, как разлука с любимой женой, можно поведать разве звёздам или вспоминать наедине, заливаясь слезами, кусая подушку, бессонной ночью».

Ощущение какой-то недосказанности в «Погружении во тьму», которую нельзя списать на сокращение личного ради прояснения всеобщего, родилось во мне после прочтения книги. Мои предчувствия особенно усилились после того, как терзаемый бессонницей писатель доверил мне свою исповедь. Оказалось, он опускался в полуподвальную комнату Ипатьевского дома, где была расстреляна Царская Семья, видел ещё свежие пятна крови… Но ведь в книге этого нет! В ней вообще нет конкретных взаимоувязанных сведений о его жизненном пути с 1918 по 1922 год?!

18 октября 1993 года вечером, выгуливая своего любимого пойнтера Рекса, Олег Васильевич упал в вырытую накануне поперёк тротуара трестом «Стройиндустрия» траншею. Плачущая, болевшая в то время гриппом его жена Маргарита Сергеевна сообщила мне об этом по телефону. Я бросился в институт Склифосовского. Он лежал на носилках, залитых кровью, открытый перелом ноги. Во всю длину коридора стояли такие же носилки с потерпевшими. «Папа шестнадцатый по очереди», – захлёбываясь слезами, проговорила дочь Ольга Олеговна. Уставшие медики даже слушать нас не хотели. Меня уже намеревались выставить при помощи милиции, как вдруг нашёлся врач, читавший Волкова и видевший его по телевизору. Тут же явились медсёстры. Одна из них, на ходу наклонившись над Олегом Васильевичем, удивлённо воскликнула: «Это какой-то церковный лик!»

После операции хирург огорошил:

– Напрасно вы так шумели. У него большая потеря крови, а у нас после событий 3-5 октября нет замороженной плазмы.

– А если достану?

– Вряд ли поможет. Надо быть реалистом. Ему 93 года. Готовьте гроб!

Спасительное лекарство привёз мой друг врач Анатолий Алексеевич Вершинин. Он же впоследствии поставил Олегу Васильевичу 52 капельницы на дому, и всё это совершенно бескорыстно.

Первые дни я неотступно находился возле Волкова, так как домашние болели гриппом. Олег Васильевич бредил в жару, приходил в себя, говорил со мной и опять забывался. И вот в те дни в больнице и затем дома он ответил на многие ранее поставленные мной вопросы. Прежде всего, он пытался познакомить меня с вариантом сложившейся у него в голове книги о Гражданской войне.

Вполне понятно, что долгое время писать о своём военном прошлом О.В. Волков не мог, ибо его реабилитация была бы поставлена под сомнение. Он даже высказал пожелание, чтобы в течение пяти лет после его смерти в печати не использовались его устные свидетельства об этом, а также материалы архивно-следственных дел.

К тому же, опасения писателя, что его книга «Погружение во тьму» может быть враждебно воспринята, судя по пришедшим в его адрес отзывам, были далеко небезосновательными. Вот пример. Некая читательница Кузнецова писала: «Ваше «Погружение во тьму» производит тягостное впечатление… Вы – представители бывшего господствующего класса, не отличались желанием просвещать народ, служить Родине по совести, как Чичерин, Менжинский, Луначарский. А вы укрылись в разных щелях и ждали, когда рухнет советская власть, в лучшем случае, а в худшем – брали оружие в руки и убивали всех подряд… Выходите из вашей тьмы на свет, подумайте о Родине, которая вас породила. Тема ГУЛАГа уже приелась и становится непопулярной». Автор письма, обвиняя О.В. Волкова в лживом изображении действительности, заканчивает так: «Но не думайте, что вы создали шедевр, ваше произведение не оставит следа в русской литературе, несмотря на чеканный русский язык».

Потрясённый подобными отзывами в адрес писателя (это был 1990 год), я тогда же написал экспромтом стихотворение:

По столице катится телега

С кладью ядовитых ярлыков:

Бесов дар для Волкова Олега…

Только видит Бог, кто он таков.

 

Без глухих оракулов и прочих,

Коим Русь в обиду не давал,

Остужал до пакостей охочих,

Первым заступился за Байкал!

 

За благою вестью - не за славой,

Отомстить не мысля никому,

Он идёт, не левый и не правый,

Верный Провиденью одному.

Как это ни прискорбно, но и академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв выдвинул необоснованные обвинения автору книги «Погружение во тьму». В своих «Воспоминаниях» он зачастую спорит с волковским текстом, не называя автора. Так, имея в виду описание жизни соловецкого духовенства в третьей главе «Погружения во тьму», Лихачёв категорически утверждает: «Рассказы о том, что в монастырской церкви служили чуть ли не двадцать епископов, не верны». Почему не верны? Оказывается, потому, что «разрешение заключённым посещать за пределами Кремля церковь давалось не чаще двух раз в год по предварительной записи». Но ведь Волков пишет и о тайных службах, в которых Дмитрий Сергеевич, как видно, участия не принимал. В своих «Воспоминаниях» академик причисляет гвардейского офицера Георгия Михайловича Осоргина к тем заключённым, «которые, не очень разбираясь в церковных делах, просто не могли обходиться без церковной службы».

Совсем иным предстаёт его облик в «Погружении во тьму», а также в письмах самого Георгия Михайловича князю Григорию Трубецкому из Бутырской тюрьмы, где он сидел в 1928 году вместе с Олегом Васильевичем Волковым. Эти письма – свидетельство его духовной высоты и глубокой воцерковленности. Приведу только небольшую выдержку: «Помню, вышел я тогда из Сергиевской церкви ошеломлённый той массой чувств и ощущений, которые на меня нахлынули, и вся моя прежняя смутность душевная показалась таким не стоящим внимания пустяком. В великих образах страстных служб, через ужас человеческого греха и страданий Спасителя, ведущих к великому торжеству Воскресения, я вдруг открыл то самое важное, нерушимое ничем, которое было и в этой временно примолкшей весне, таящей в себе зародыш полного обновления всего живого» (Новая деловая книга, 1998, № 4; публикация Ю.М. Лощица).

Знаменательно, что сын Георгия Михайловича, погибшего в 1929 году в Соловецком лагере, Михаил Осоргин стал православным священником в Риме. Эти сведения, как и семейные фотографии, публикуемые в книге «Городу и миру», предоставила мне родная сестра Александры Михайловны Осоргиной, жены Г.М.Осоргина, Екатерина Михайловна Перцова (урожденная княжна Голицына), жившая в Москве. Она же познакомила меня с Ольгой Борисовной Бредихиной, вдовой Михаила Дмитриевича Бредихина, которого Волков живо описал в седьмой главе «Погружения во тьму».

Жизнь то и дело сводила меня с героями волковских книг или с их близкими. Так, будучи в Ясной Поляне, где О.В.Волков отбывал ссылку после освобождения из Соловков, я заговорил о писателе со старейшим сотрудником музея Николаем Павловичем Пузиным, и он поведал, что в рассказе Олега Васильевича «Последний мелкотравчатый» (1957) упоминается некий Пузин, якобы нелепо покончивший свою жизнь самоубийством. Эту историю О.В. Волков, видимо, услышал от тульских знакомых. На самом деле всё было гораздо страшнее. Речь шла об отце Николая Павловича – тульском дворянине, крупном коннозаводчике, ремонтёре со всероссийским именем, Павле Александровиче Пузине. Как впоследствии рассказывали конюхи, он находился на конюшне, когда матросы отбирали лошадей для Красной Армии. Один из них стал избивать знаменитую породистую лошадь. Павел Александрович выхватил пистолет, но тут же был убит поворотом своего же оружия. Версию чекистов о самоубийстве П.А. Пузина никто не посмел оспорить.

Олег Васильевич Волков сокрушался: «Невозможность подтвердить показания памяти смущает. О тех бедах – нет справочников, доступных архивов. Нагромождённая ложь похоронила правду и заставила себя признать. Как глушилки пересиливают в эфире любой мощи передачу, так торжествует настойчивый и беззастенчивый голос Власти, объявившей небывшим виденное тобой и пережитое…».

Темы, поднятые О.В. Волковым необъятны. Закончу статью о нём стихами, тем более, что где-то в следственных органах затерялись его стихотворные переводы из Фёдора Тютчева на французский язык, которые он сделал в ссылке, получив в подарок от жены на Соловках томик любимого поэта.

Олегу Васильевичу Волкову

Лежат в могилах лики золотые.

Но как он уцелел и для чего?

Не ведали ни судьи, ни родные

О лучезарном жребии его.

 

Он сам не знал, какой чумы радетель

Умы наполнил хаосом идей,

Земной вражды несломленный свидетель

Не поступился совестью своей.

 

Давно устал он вглядываться в лица,

Хоть был не чужаком в родной стране.

Ни с кем в миру не мог он поделиться

О том, что нёс в душевной глубине.

 

Утихли волны роковой стихии.

Ушёл он в мир погашенных огней.

Всё, что писал он, было о России.

Всё, что сказал он, было лишь о ней.

21 января 2000 г.

Григорий Петрович Калюжный, ветеран Труда, член Союза писателей России

Портрет О.В. Волкова. Мария Вишняк, 1986

На учредительной конференции общества «Энциклопедия российских деревень». Слева направо: Г.П. Калюжный, О.В. Волков, В.Н. Крупин, академик, председатель ВАСХНИЛ А.А. Никонов, Москва, 1989

О.В. Волков с В.В. Кожиновым, 1990

О.В. Волков с командующим Черноморским флотом адмиралом Э.Д. Балтиным, 1993, май

О.В. Волков с заместителем Главкома ВМФ России, адмиралом И.В. Касатоновым. Переделкино, 1993, лето

Н.М. Дитерихс и О.В. Волков на конференции «Государственная легитимность», посвящённой проблеме подлинности останков Царской Семьи. Москва, 1993, 11 марта