«Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков» (В. Высоцкий)
Если посмотреть на весь героический период XVI–XVIII вв., мы увидим, что за это время была совершена грандиозная по объёму работа, затрачена колоссальная энергия и одержаны великие победы (см. 1 ч. ст. «Фаза пассионарного перегрева в России – время героев и разбойников»).
Ни один народ в истории не достигал такого размаха в освоении пространств! Меньше чем за столетие была пройдена и освоена вся Сибирь. К концу XVII в. русские прочно закрепились на побережье Тихого океана. Тогда же, после войн с Польшей, была окончательно присоединена Восточная (Левобережная) Украина. В XVIII в. завоеваны: Прибалтика, Белоруссия, Правобережная Украина, Причерноморье, Крым! В XIX в. «по инерции» (уже в фазе надлома) присоединяются Кавказ и Средняя Азия.
Конечно, такой мощной экспансии способствовало выгодное географическое положение. В отличие от тесной Западной Европы, где избыточные пассионарии толкались локтями и убивали друг друга в бесконечных войнах, наши пассионарии устремлялись на малонаселённые окраины – Дон, Волгу, в Сибирь – до Аляски. Поэтому в России в акматической фазе не было такой длительной и напряжённой борьбы между феодальной знатью, как в Западной Европе. У нас междоусобицы ограничились погромами опричнины и разбоем Смутного времени.
Однако в середине XVII века раздоры потрясли духовную основу государства – Православную Церковь. И здесь мы можем провести параллель с историей Византии, где в акматической фазе также шли жестокие богословские бои православных с еретиками (Вселенские соборы IV–VII веков).
Раскол. В 1653 году патриарх Никон начал церковную реформу, целью которой было исправление обрядов и богослужебных книг по греческому (вселенскому) образцу. Прежде всего, вместо двоеперстия было введено троеперстие. На взгляд современного человека – ничего страшного. Но тогда это вызвало целую бурю. Фаза-то была акматическая, религиозное напряжение – высочайшее.
В результате вера в Святую Русь – «Третий Рим» – зашаталась. Многие люди отказались принять новый порядок и ушли в леса. Так появились старообрядцы. Их духовным вождём стал «неистовый протопоп» Аввакум. На преследования властей раскольники ответили самосожжением. Они закрывались в деревянных храмах и все, от мала до велика, принимали «огненное крещение». За период 1670–80-х гг. от «гарей» и «самоуморения» погибло около 20 тысяч человек (!). После долгих гонений был казнён и сам Аввакум. Его сожгли в срубе.
Получилось, что вместе с раскольниками русский этнос не только потерял значительную долю своей пассионарности, но и получил первых серьёзных диссидентов, в своей радикальной части – антисистемщиков. За церковную реформу пришлось заплатить дорогую цену. Раскол русского этноса (не только дворянства, после петровских реформ), вылившийся в череду революций начала XX века, уходит корнями в ту далекую, допетровскую эпоху (см. на РНЛ ст. «…Старообрядцы-самосожженцы…»).
Однако были в церковной реформе и свои плюсы, на которые обычно не обращают должного внимания. А зря! Гумилёв писал о положительном результате реформы: «интересен вопрос… почему политику Никона поддержали и большинство прихожан, и собор, и царь Алексей? С этнологической точки зрения, ответ очень прост. Сторонники Аввакума отстаивали превосходство местного варианта православия, сложившегося в Северо-Восточной Руси в XIV веке, над традицией вселенского (греческого) православия. «Древлее благочестие» могло быть платформой для узкого московского национализма….
С точки зрения Аввакума, православие украинцев, сербов, греков было неполноценным. Иначе за что же Бог покарал их, отдав под власть иноверцев? Православие Аввакума, таким образом, не могло быть связующей основой суперэтноса, как скопления близких, но разных народов… И царь и патриарх прекрасно понимали сию тонкость… Именно в установлении вселенского характера русского православия состоит историческая заслуга патриарха Никона».
Но сам Никон кончил плохо. Типичный пассионарий, как и Аввакум, он обладал крутым нравом и властолюбием. Он захотел возвысить «священство над царством»! Никон не желал понять, что его идея теократии совершенно не вязалась ни с православной традицией «симфонии властей», ни с русской действительностью, требующей усиления государства. Это был тот случай, когда избыток энергии взял верх над разумом.
Действуя по пассионарному принципу «или всё, или ничего», Никон оставил место патриарха, но патриарших регалий не бросил, и удалился в ближний монастырь. Царь Алексей Михайлович, хотя и имел прозвище «Тишайший», на поклон к нему не поехал. Борьба Никона за патриаршество продолжалась еще много лет. В конце концов, он был лишён сана и сослан простым монахом в северный монастырь, где претерпел многие лишения и скорби...
Бунташный век. Избыточная пассионарность в «перегретом» XVII веке направлялась не только на завоевательные войны, освоение новых территорий и столкновения на религиозной почве. Русские тогда любили побунтовать. А иногда и поразбойничать. Недаром XVII век называют «бунташным»: «Соляной», «Медный», «Стрелецкий» бунты в Москве; казацко-крестьянская война под предводительством Степана Разина на Волге. Затем, в XVIII веке, мощное выступление Кондратия Булавина и страшный бунт Емельяна Пугачёва... Это была борьба не за свободу, а за «волю», – это было буйство народной стихии. «На одном краю – топор, на другом – икона» – сказано про русского человека из горячей акматической фазы.
Как это ни парадоксально, но в социальном смысле народный бунт был вполне закономерным и необходимым явлением русской истории. (В отличие от организованного «майдана».) Он был необходим, в первую очередь, начальству, чтобы оно не забывало о своих прямых обязанностях и не слишком отрывалось от народа.
Особенно показательны в этом смысле «Соляной», «Медный» и «Хлебные» бунты – когда народ вставал всем миром против тогдашнего олигархата – боярства. И предъявлял свои законные права.
Представьте себе картину. Во время Соляного бунта народ потребовал выдачи московского градоначальника Плещеева – вора и притеснителя. Царь выдал. Но его даже не довели до места казни. Убили по дороге. Дубинами. Народ еще просил на расправу ненавистного главу правительства Морозова, но царь своего дядьку-воспитателя не отдал, «отослал в монастырь». После чего последовали кадровые перестановки в верхах (!) и некоторые послабления народу, в основном посадскому населению и мелкому служилому дворянству, как основной военной силе. Главное, что после Собора 1648-49 гг. права боярского олигархата были урезаны.
Другой пример – Красноярский бунт 1695-98 гг., когда казаки изгнали трёх (!) обнаглевших, коррумпированных воевод, одного за другим. (Хороших начальников в Сибирь посылали редко). Последнего – изверга Дурного (Дурново) хотели убить, но «пожалели». Кто-то вовремя крикнул: «ребята, стой! нас же засудят за эту гниду!». Воеводу-мэра избили до полусмерти и бросили в лодку: плыви откуда пришёл. Все это время енисейские казаки продолжали исправно нести пограничную службу, воевать с кыргызами и отсылать ясак (пушнину) в Москву.
Более мягкий вариант народного восстания – Томский бунт 1648 г., когда казачий круг лишил власти и посадил под арест воеводу Щербатова, грабившего народ и спекулировавшего дефицитным хлебом. Формально власть перешла ко второму воеводе (заместителю), а на деле – к казачьему самоуправлению. После двух челобитных царю Щербатова тихо «отозвали» Москву в 1649 г. Сказались уроки Соляного бунта.
Дальше – больше. В бунте Пугачева 1773-74 гг., к социальной составляющей (протест против усиления крепостничества, доведённого при Екатерине Второй до рабства) добавилась еще и этническая составляющая – протест против немецкого засилья и западничества дворянства. «Жалую бородой!» – говорил Пугачев перешедшим на его сторону солдатам с «босыми» лицами. Всех, кто попадался в «немецком платье» пугачёвцы убивали на месте, без всякой пощады…
Это был последний классический русский бунт. После которого, надо это подчеркнуть, перепуганное начальство еще долго жило «с оглядкой». Вплоть до сурового императора Николая Павловича, который поручил поэту Пушкину провести детальное расследование пугачёвского бунта отнюдь не из праздного любопытства.
Все эти бунты и потрясения наложили глубокий отпечаток на характер русского народа. И когда нам говорят о противоречивости русской души – анархо-государственнической по своей структуре – надо помнить, что корни этого «противоречия» уходят в ту самую пассионарную эпоху.
Русский мужик терпел гнёт государства и «правящей элиты» до последнего, но если уж сбрасывал ярмо, то превращался в свирепого зверя – в грабеже и погромах доходил до исступления… Потом, устав от буйства, раскаявшийся мужик сдавался властям и, после порки, опять впрягался в то же ярмо. Ну, а самые непокорные, т.е. пассионарные, или теряли свои головы, или бежали дальше – на южные и восточные окраины: на Дон, в Сибирь, до самого Тихого океана. Где «до бога высоко, до царя далеко». Благо места на востоке было много. Это, заметим, к вопросу о «стихийной колонизации» свободных земель и приведении к покорности сибирских аборигенов… снизу.
Разбойные люди. Помимо бунтов настоящим бичом в течение нескольких веков была страсть «гулящих людей» к разбою. По некоторым дорогам страшно было передвигаться даже днём. Шайки разбойников возникали постоянно, то тут, то там. Свои «атаманы Кудеяры» были чуть ли не в каждом уезде. Они грабили не только проезжих купцов и местных богатеев, но, бывало, нападали на небольшие монастыри, убивали монахов. В то же время встречались и благородные разбойники, делившиеся добычей с крестьянской беднотой, которая прикрывала их при «розысках». Но самыми отчаянными головорезами в это время были казаки, которые до начала XVII века являлись не столько служилым, сколько разбойничьим сословием.
Комментарий о казаках. Казаки раннего периода, а затем «воровские казаки» XVI–XVII веков прославились многими «подвигами». Во-первых, это были вооруженные нападения на торговые караваны на Волге («сарынь на кичку!» – т.е. все на нос корабля, а то убьём!). Эта речная пиратская традиция уходила к «викингам» Древней Руси – новгородским ушкуйникам. Другими подвигами казаков были жуткие грабежи и разбои во время Смуты XVII века, о которых разговор особый.
Вершиной разбойной эпохи XVII века стали кровавые походы «за зипунами» Степана Разина и др. атаманов по Каспию и Чёрному морю, когда казаки наводили ужас на мусульманское население Дагестана, Персии и Турции (вот вам и «перегрев»!). Например, во время знаменитого похода 1667-69 гг. казаки Разина захватили и ограбили города Дербент и Баку (!), потеряв при этом несколько сотен «братов». После этого они освободили (обменяли) русских пленников, которых на мусульманском юге всегда было много.
В исторической литературе описан случай, когда разинцы, взяв персидский город Астрабад, перебили всех мужчин, пленили 800 женщин и сделали их наложницами… на три недели, пока пили-гуляли. В завершение похода, в 1669 году казаки вдребезги разгромили посланный в погоню персидский флот и вернулись домой на перегруженных от огромной добычи судах. Все эти подвиги стали прелюдией к страшному казацко-крестьянскому восстанию Степана Разина в 1670 году…
Слабое же сопротивление Ирана и его азербайджанских окраин объяснялось тем, что они находились в пассионарном застое – инерция предыдущих пассионарных толчков VI и XI веков почти иссякла, а новый Азиатский толчок XVIII века еще не пришёл (см. на РНЛ ст. «Будущее мусульманского мира, или почему нельзя победить Иран. Фаза пассионарного подъема, как историческая реальность» (XVIII–XXI вв.)).
Остаётся заметить, что с более пассионарнной Турцией, которая была ровесницей России (толчок XIII в.) было сложнее, поэтому черноморским казакам-разбойникам приходилось тяжелее, чем каспийским – неудач и потерь у них было больше. Тем не менее, до середины XVII века они не давали покоя извечным врагам России крымцам (охотникам за русскими рабами) и туркам, дерзко нападая на Кафу, Трапезунд и даже Стамбул.
Вывод. С точки зрения этногенеза появление в акматический период на окраинах России большого числа бунтовщиков и гулящих людей, занимавшихся разбойным промыслом, было вполне закономерным. Так как было проявлением всё той же избыточной пассионарности, когда человек не боясь рискнуть по-крупному, ставил на кон свою жизнь.
Различие с более поздним «субпассионарным» периодом грабежей и разбоев (второй половины XIX – начала XX вв.) было в том, что в религиозно-героической фазе перегрева некоторые разбойники успевали покаяться и даже принять монашество. Благо до екатерининской церковной реформы XVIII века монастырей в России было множество.
Проблемы церковной жизни. Вообще, фаза перегрева – это весьма тяжёлая и противоречивая фаза. С одной стороны мы видим яркие примеры святости, патриотизма и высокой нравственности, а с другой – множество отрицательных явлений: распри в высших сословиях, самодурство начальства, казнокрадство, вопиющее беззаконие, угнетение и разорение крестьян. В реальной жизни пассионарность может проявляться не только в положительных, но и в отрицательных формах. Тем более, в акматической фазе этногенеза, когда «все хотят быть первыми».
Были проблемы и в церковной жизни. Стоглавый собор 1551 года показал немало злоупотреблений и недостатков: пьянство священников, взяточничество при назначении духовенства на должности (симония), ростовщичество (!) в некоторых монастырях (хлебом и деньгами), барская жизнь архимандритов и игуменов при нищете монастырской братии и пр.
Миряне на соборе осуждались в основном за язычество: скоморошество, «бесовские пляски и игрища», гадания, азартные игры и т.п. Осуждалось, так же, увлечение астрологией (модной в Европе), ношение тюбетейки (тафьи) и брадобритие («нарушение образа Божия в человеке»). Последние два пункта относились к вредному татарскому и европейскому влиянию.
Таким образом, жизнь Святой Руси XIV–XVI веков вовсе не была идиллией. Да, с одной стороны происходит расцвет монастырской жизни, появляется множество святых подвижников, растёт религиозность народа, и как главный результат – формируется идея «Москва – Третий Рим».
Однако и враг не дремлет – в XV веке распространяется страшная ересь жидовствующих, поразившая даже царскую семью. Усиливаются распри между государственниками-иосифлянами и демократами-нестяжателями, которые помимо отрицания церковной собственности и сильной царской власти (!) выступают против казней жидовствующих (на которых уже клейма негде было ставить!). В результате в заволжских скитах складывается «диссидентская» форма православия – от радикальных нестяжателей XVI века до старообрядцев-самосожженцев конца XVII века. Тогда же в XVII веке появляются опасные гностические секты хлыстов и капитонов. И всё это – на фоне «социальной нестабильности» в Московском государстве, которая, повторим, подпитывается многочисленной русской вольницей – гулящими людьми.
Заключение. Таким образом, используя метод Льва Гумилёва, можно констатировать, что в бунтах, волнениях и разбоях XVII–XVIII вв. происходит столкновение двух сил, двух пассионарных потенциалов – государства (правящего дворянского класса) и наиболее активной части народа (в основном казачества). Государство в этой борьбе закономерно побеждает вольницу – оно сильнее.
Однако уже в XIX веке картина меняется. Государство начинает сдавать свои позиции – пассионарное напряжение в правящем классе резко (в длинном, историческом времени) снижается. Если в 1812 году русские дворяне ещё отлично воюют, то к концу XIX века они уже не те. Вместо того чтобы исправно служить Отечеству или заниматься хозяйством, многие дворяне начинают скучать и задаваться «русскими» вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?». Они перестают верить в Бога и начинают верить в «прогресс». А некоторые (о, ужас!) – в «освобождение». Как, например, писатель-западник Тургенев. Но это ещё самые активные. Большинство же бесславно заканчивает на диванах обломовых и в заброшенных садах раневских. Рыба, как известно, гниёт с головы...
В конце концов, государственная власть теряет былую силу, и старая дворянская элита закономерно сметается поднявшейся в 1917 году мощной народной волной. Но мы забежали вперёд. Это относится уже к следующей фазе этногенеза – надлому.
Евтушенко Евгений Альбертович, историк, Красноярск
