Фундаментальный постулат восточной военной мысли, сформулированный Сунь-цзы, гласит: «Лучшее из лучших — покорить чужую армию, не сражаясь». В этой парадигме высшее проявление мастерства заключается не в сокрушительном ударе, а в создании такой конфигурации реальности, где противник, головокружа от амбиций, ложных вводов и искусно внушённых извне деструктивных программ, неизбежно обречён на самоуничтожение. Трагедию исчезновения Советского Союза попробую впервые рассматривать как пример реализации подобного «зомби-психологизма», когда поздней советской элите и ранним лидерам переходного периода — «горби-ельциноидам» — была искусно привита идея «прогрессивного» шестёрства в западной упряжке. Это системное подталкивание к геополитическому самоубийству, названное «перестройкой» (я сразу же гласно переквалифицировал сию диверсию в «перестрелку» — см. парижский журнал «Континент», №63, апрель 1990, с. 189-223), стало прямым следствием промывки мозгов правящему истеблишменту РФ и радикального переиначивания понятий, при котором персональное благополучие элит слилось в фатальной путанице с фундаментальным кодом «свой–чужой» при обозначении целеполагания.
Нынешний минимализм оценок тех событий со стороны власти, выражающийся в глубоком, но не адекватном «сожалении» об исчезновении СССР (без чёткой формулировки того, что это была национальная трагедия), является прямым эхом и подпевом Верхов той самой затянувшейся зомби-операции. Избавление от идеологии Победы под предлогом её якобы неспособности спасти Союз, закреплённое в Конституции, стало фатальной подменой причины и следствия: идеология не является инструментом «чрезвычайки» для латания дыр, она — духовный хребет нации, который консолидировал народ до тех пор, пока не был намеренно предан заговором элит в Беловежской пуще (недоворот переворота – моя терминология). Восстановление державы в статусе Русского Катехона — исторически обусловленного Богом Удерживающего — требует осознания того, как именно страну можно завести в тупик с помощью сознательно ложных подсказок. Как начало исправления внушённого пагубного тренда на капитуляцию даю примеры позитивных перемен в продолжении национально правильного военно-стратегического курса российской державы, с переходом принятия решений к подлинному онтологическому целеполаганию, где тактика начинает мудреть, становясь инструментом высшей воли народа.
Подобно мастерам мягких единоборств, использующим инерцию атакующего против него же, современное русское оперативное искусство адаптирует китайский канон для достижения превентивного эффекта: когда стратегическая диспозиция выстроена верно, полководцу остаётся лишь занять позицию на берегу и созерцать, как течение истории проносит мимо него прах поверженного врага. Комбинаторика представленных стратагем образует замкнутый интеллектуальный контур, где психологическое разложение, технологический перехват и маневренная имитация сливаются в единый алгоритм непрямых воздействий. Целеполагание этой системы выходит далеко за рамки простого огневого поражения; это виртуозное управление чужой волей, при котором агрессор, лишённый опорных точек и адекватного восприятия, сам затягивает петлю на своем контуре управления, превращая собственную мощь в причину неизбежно фатального финала.
Вершиной этого процесса и главным инструментом депрограммирования мирового Левиафана становится бесшумный «Посейдон», затаившийся в пучине океанской — живое воплощение высшей стратагемы управления стихией, готовой проглотить противника, с тем чтобы на том свете предоставить ему демилитаризованную среду его существования. В этой логике на месте нынешних США возникает гипотетический «пролив имени товарища Сталина» — то самое грозное детище академика Андрея Сахарова, который видел окончательное решение вопроса о неукротимом экспансионизме США крыловским наотмашь: «с волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой». Сахаров видел в обуздании океанической мощи окончательный аргумент против любого агрессора. Но «Посейдон» — это не просто автономный аппарат, это интеллектуальная система возмездия, действующая вне человеческих таймингов.
В единый контур с ним встаёт и незаслуженно списанный в утиль «Буран» — спящий титан космической многоразовости, чьи технологии автоматической посадки и орбитального маневрирования опередили время на полвека. Если «Посейдон» управляет толщей воды, то возрождённый в новом качестве «Буран» становится хозяином безвоздушного пространства, превращаясь в неуязвимую орбитальную платформу для управления цифровыми фантомами и системами подавления. Вместе они замыкают сферу русского доминирования: от бездонных желобов океана до разреженных высот стратосферы, где любая попытка врага проявить активность натыкается на бесстрастный расчёт машин, созданных гением Катехона.
Архитектура современного противоборства диктует отказ от линейных алгоритмов в пользу асимметричных моделей управления, где внедрение тридцати шести классических китайских канонов обеспечивает интеллектуальное доминирование над технически оснащённым противником, превращая театр военных действий в пространство управляемого хаоса. Стратагема «Скрыть небо, чтобы переплыть море» реализуется через комплексное подавление систем технической разведки и создание ложных районов сосредоточения. Пока спутниковая группировка НАТО фиксирует имитацию развёртывания тыловой инфраструктуры, реальные ударные группы скрытно выдвигаются в зонах информационного вакуума, достигая оперативной внезапности на участках, считавшихся стабильными.
Логическим развитием этой скрытности становится переход к механике «пустоты и полноты», позволяющей трансформировать наступательный импульс оппонента в фактор его собственного истощения. Применение канона «В покое ждать утомлённого врага» («Wait at leisure while the enemy labors») в оборонительных операциях направлено на системную деградацию кадровых резервов без потери устойчивости фронта. Вместо жёсткого удержания позиций применяется тактика эластичного реагирования: противник намеренно втягивается в подготовленные огневые мешки, где его бронетанковые кулаки теряют мобильность из-за нарушения логистических связей. Это вынуждает врага расходовать огромный ресурс в пустоту, подставляя уязвимые фланги под удары из районов, которые ранее идентифицировались разведкой как свободные от войск.
Сетецентрический компонент противоборства интегрирует стратагемы через технологический перехват управления. В условиях доминирования автоматизированных систем и беспилотных комплексов оперативное искусство делает ставку не на фронтальное уничтожение техники, а на компрометацию программного контура, используя принцип «Убить чужим ножом» («Kill with a borrowed sword»). Перепрограммирование сигналов управления превращает средства поражения агрессора в инструмент ликвидации его собственных узлов связи и командных пунктов. Это не только наносит колоссальный материальный урон, но и парализует саму систему принятия решений: штабы противника впадают в паранойяльное состояние и утрачивают доверие к цифровой среде, что ведёт к полной дезорганизации управления в критические моменты боя.
Параллельно реализуется принцип «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао» («Besiege Wei to rescue Zhao»), направленный на купирование наступательных планов противника через создание реальных угроз его критическим объектам в глубоком тылу. Вместо лобового столкновения с основной атакующей группировкой инициируется каскад высокоточных ударов по логистическим хабам и узлам распределения энергии на дальних флангах. Это вынуждает командование оппонента в экстренном порядке снимать наиболее боеспособные резервы с передовой для прикрытия собственной инфраструктуры. Таким образом, давление на основном векторе атаки неизбежно ослабевает, инициатива переходит к русским подразделениям, а враг оказывается в ситуации стратегической растерянности, вынужденный реагировать на навязанный ему сценарий распыления сил.
Финальным аккордом этого манёвра становится стратагема «Заманить на крышу и убрать лестницу» («Entice onto the roof and remove the ladder»). Противнику позволяют добиться локального «успеха», втягивая его вглубь территории, после чего пути отхода и линии снабжения мгновенно перерезаются. Оказавшись в изоляции, враг осознает, что его триумф был лишь прелюдией к окружению, где каждый шаг вперед только плотнее затягивает петлю на его шее.
Когда противник пытается адаптироваться к этой изменчивой среде, в действие вступает стратагема «Золотой цикады, сбрасывающей чешую» («Shed the slough like the golden cicada»). На участках, находящихся под непрерывным орбитальным наблюдением, развёртывается глубоко эшелонированная сеть ложных позиций с филигранной имитацией теплового и радиолокационного следа. Пока средства огневого поражения НАТО исступленно расходуют дорогостоящий боезапас по высокотехнологичным макетам, реальные боевые единицы скрытно перемещаются в новые районы сосредоточения. Это превращает контрбатарейную борьбу врага в бессмысленную трату ресурсов и времени: за внешней оболочкой активного участка фронта остаётся лишь «сброшенная чешуя», в то время как подлинная ударная мощь сохраняется для реализации принципа «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао» («Besiege Wei to rescue Zhao»). Вместо лобового столкновения с основной атакующей группировкой инициируется каскад высокоточных ударов по логистическим хабам и узлам распределения энергии в глубоком тылу, что вынуждает оппонента в экстренном порядке распылять силы. Финальным аккордом этого маневра становится стратагема «Заманить на крышу и убрать лестницу» («Entice onto the roof and remove the ladder»): противнику позволяют втянуться вглубь территории, после чего пути отхода мгновенно перерезаются, превращая его временный успех в фатальную прелюдию к окружению.
По мере деградации физической силы противника оперативное искусство переносит главный акцент на разрушение его организационной структуры, используя стратагему «Украсть балки и заменить их гнилыми подпорками» («Steal the beams and change the pillars»). Через кибернетическое воздействие вскрывается скрытое неравенство внутри коалиционных группировок, подрывая доверие между рядовым составом и высокомерными западными кураторами. Когда через закрытые каналы связи транслируются факты приоритетного спасения «иностранных специалистов» при одновременном оставлении на произвол судьбы местных формирований, подлинное доверие подменяется гнилым суррогатом подозрений. В результате при первом же серьезном натиске внешне монолитный фронт рассыпается, а координация между звеньями управления превращается в хаотичную фикцию.
Внутренний разлад дополняется каноном «Мутить воду, чтобы поймать рыбу» («Muddle the water to catch the fish»). В моменты оперативной паузы создаётся состояние искусственной неопределенности через массированное применение новейших средств РЭБ и имитацию радиообмена целых несуществующих армий. В этой «мутной воде» штабы противника окончательно теряют ситуационную осведомлённость, принимая ложные цели за реальные угрозы, а собственные отступающие части — за прорывы диверсионных групп. Контролируемый хаос на вражеских командных пунктах позволяет русским мобильным отрядам изымать «рыбу» — ключевые высоты и узлы связи — в условиях, когда дезориентированный враг начинает в панике вести огонь по своим же подразделениям.
Для закрепления успеха активно задействуется стратагема «Указать на тутовник, чтобы обругать акацию» («Point at the mulberry tree to curse the locust»). Демонстративные высокоточные удары по второстепенным, но крайне чувствительным объектам союзников на периферии служат прямой и недвусмысленной угрозой для главных центров принятия решений. Уничтожение иностранного логистического центра или базы подготовки наёмников наглядно показывает реальную уязвимость «акации» через жёсткое воздействие на «тутовник». Это принуждает противника к спонтанной и хаотичной переброске систем ПВО из зоны активных боёв для прикрытия глубоких тылов. Вскрытые в результате этих панических манёвров бреши на передовой тут же используются для нанесения основных сокрушительных ударов, превращая психологический надлом в штабах оппонента в инструмент их окончательного военного поражения.
На фоне физического и структурного распада коалиции штабы активируют когнитивный фронт, реализуя стратагему «Труп воскрешает дух» («Revive a dead soul»). Виртуозное использование исторических символов и преемственности великих победоносных армий создаёт у противника эффект неизбежности исторического повторения, парализуя его волю и инициативу еще до вступления в непосредственный огневой контакт. Этот психологический натиск подкрепляется стратегией методичного истощения, где наступательный порыв врага, скованного политическими обязательствами перед спонсорами, превращается в процесс неотвратимой самоликвидации. Момент перехода в решительное контрнаступление выбирается именно в точке максимального физического и морального надлома оппонента.
Этот психологический гнёт превращает любую тактическую паузу в реализацию стратагемы «Бросить кирпич, чтобы получить яшму» («Toss out a brick to attract a jade»). Провоцируя врага на использование дефицитных высокоточных ракет и вынужденное вскрытие позиций секретных комплексов ПВО ради захвата ничтожного «кирпича» — медийно раздутого, но стратегически бесполезного плацдарма или скопления устаревшей техники — русское командование получает бесценную «яшму» в виде полных данных о координатах элитных систем врага и их последующего системного уничтожения. Такой асимметричный размен позволяет вымывать из военного организма НАТО наиболее дорогостоящие и сложные компоненты, заменяя их на поле боя технологическим вакуумом, который немедленно заполняется нашими ударными средствами.
В образовавшийся вакуум внедряется «Стратагема пустого города» («The empty fort strategy»), где в условиях тотальной прозрачности поля боя акцент смещается на управление виртуальными угрозами. Оголённые фланги прикрываются цифровыми фантомами: системы РЭБ и средства имитации создают идеальный электромагнитный профиль полностью развернутой армейской группировки. Визуальная разведка противника, сталкиваясь с убедительными признаками работы штабов и движения колонн, фиксирует «неприступную концентрацию сил» и в страхе отказывается от активных действий. Это позволяет эффективно удерживать обширные территории минимальными гарнизонами, пока реальный ударный кулак наносит смертельное поражение врагу в сотнях километров от демонстративного района применения «Пустого города».
Развитие инициативы поддерживается принципом «Занять место гостя, чтобы стать хозяином» («Become the host instead of the guest»), где оперативное искусство фокусируется на глубокой инфильтрации в технологические экосистемы оппонента. Постепенно перехватывая контроль над потоками данных в «серой зоне», мы превращаем само присутствие противника в инструмент собственного мониторинга. В критический момент эта скрытая сеть активируется, и хвалёная западная сетецентричность начинает работать исключительно на цели русского командования. Дополняет этот маневр стратагема «Увести овцу лёгкой рукой» («Lead away a goat with a light hand»): пока основные силы врага скованы изнурительным позиционным противостоянием, мобильные группы проводят точечные операции по изъятию новейших образцов вооружения и сверхсекретной разведывательной информации, планомерно подтачивая технологический фундамент западного присутствия. Интеграция данных подходов в действия Воздушно-космических сил (ВКС) и Воздушно-десантных войск (ВДВ) придаёт операциям характер хирургически точного манёвра.
В ВКС стратагема «Скрыть небо» материализуется через создание эшелонированных цифровых авиационных групп. Пока бортовые комплексы РЭБ имитируют массированный налет на одном стратегическом направлении, реальные ударные эшелоны используют «зоны молчания» и сверхмалые высоты для внезапного выхода на рубежи пуска. Это лишает ПВО противника возможности адекватной приоритизации целей, заставляя его вскрывать позиции своих радаров для поражения фантомов, что немедленно используется для реализации принципа «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею» («Beat the grass to startle the snake») и последующего уничтожения обнаруженных дивизионов.
Для ВДВ центральной становится роль «Занять место гостя, чтобы стать хозяином»: десантные подразделения инфильтрируются в оперативную глубину как сила, перехватывающая контроль над «нервными узлами» вражеской инфраструктуры — аэродромами, центрами управления и транспортными развязками. Становясь «хозяевами» в тылу врага, ВДВ парализуют переброску резервов, реализуя канон «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао», при котором любая попытка противника купировать этот прорыв заставляет его оголять фронт перед основными силами. Связка ВКС и ВДВ позволяет эффективно применять стратагемы в масштабе целого театра: авиация изолирует район операции, уничтожая инфраструктуру и буквально «Убирая лестницу», в то время как десант блокирует пути отхода, превращая организованные части врага в дезориентированную массу.
Заключительная стадия противоборства характеризуется переходом к тотальному доминированию через стратагему «Взять в заложники императора, чтобы командовать вассалами» («Take the emperor hostage to command the nobles»). Установление контроля над ключевыми узлами жизнеобеспечения заставляет малые страны альянса саботировать приказы своих центров ради собственного спасения. Этот метод усиливается каноном «Прикинуться безумным, сохраняя рассудок» («Feign madness but keep your balance»), где имитация иррациональной готовности к предельной эскалации заставляет противника постоянно отступать из страха перед мнимым мировым столкновением. Финальным аккордом выступает стратагема «Сливовое дерево засыхает вместо персикового» («Sacrifice the plum tree to preserve the peach tree»), отражающая готовность к жертве второстепенным ради решающего оперативного перелома. Оборона медийно значимого участка ведется ровно до тех пор, пока она связывает элитные резервы врага, позволяя «персиковому дереву» — свежим ударным группировкам — развернуться на оголенных флангах и нанести фатальный удар.
Все эти нити сплетаются в единую «Цепь взаимосвязанных хитростей» («Chain of interlinked stratagems»), где кумулятивный эффект ошибок противника ведёт к его окончательному системному коллапсу. Завершается цикл повторным применением принципа «В покое ждать утомлённого врага» («Wait at leisure while the enemy labors»). Это состояние высшей субъектности, когда мир устанавливается на условиях победителя не из-за финального штурма, а из-за полной невозможности врага продолжать сопротивление в созданной нами реальности. Скрещение шпаг завершается триумфом разума, закрепившим за Россией роль мудрого архитектора нового пространства силы, где враг, лишённый воли и смысла, навсегда уходит в небытие истории.
В ответ на новые происки и выёживания киевского режима, пытающегося легализовать присутствие НАТО под видом «надежных гарантий безопасности», когда заявляется, что «нет необходимости вводить иностранные войска», если можно «всегда приглашать западные контингенты на учения, которые могут идти круглогодично», русское оперативное искусство включает контрмеры, предусмотренные древним китайским предвидением для подобных коллизий. Попытка Киева использовать тот факт, что «на Украине всегда присутствуют штаты инструкторов, сотрудников и охраны посольств» как «большое поле для манёвра», является прямой реализацией стратагемы «Украсть балки и заменить их гнилыми подпорками», где за фасадом формального перемирия или дипломатического протокола скрывается каркас реальной военной интервенции. Это классический пример канона «Одолжить путь, чтобы побить государство Го» («Borrow a route to attack Guo»), где статус полигонов для учений и центров подготовки используется как легальный коридор для ползучего вползания агрессора на суверенную территорию.
Цель такого манёвра — «Занять место гостя, чтобы стать хозяином», превращая временное присутствие в постоянный фактор давления на границы России. Москва неоднократно заявляла, что любой сценарий размещения войск государств — членов НАТО на Украине категорически неприемлем и чреват резкой эскалацией, называя подобные идеи подстрекательством к продолжению боевых действий. В ответ на это выдвигается стратагема «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею» («Beat the grass to startle the snake»), где Владимир Путин чётко и недвусмысленно обозначил: любые зарубежные контингенты у наших границ будут считаться законными целями. Когда змея западного военного присутствия пытается спрятаться в густой траве юридических уловок, «инструктажей» и «охраны посольств», прямой удар по этой «траве» лишает противника возможности скрытного накопления сил, ставя его перед жестким выбором: либо немедленное бегство, либо открытая эскалация, к которой западный альянс морально и физически не готов. Любые попытки выстроить план, который «в другой форме всё равно будет предусматривать присутствие НАТО», пресекаются онтологической решимостью Русского Катехона, где «Посейдон» и «Буран» выступают гарантами того, что после достижения мирного соглашения присутствие иностранных военных будет не просто нецелесообразным, а физически невозможным. Скрещение шпаг завершается триумфом мудрости, превращающей все киевские и западные хитрости в прах на берегу великой русской истории.
Хотелось бы верить, что Кремль, отринув морок продления индульгенции агрессивному «укро-нацику Зеле», покончив с бесконечными переговорными поддавками, поступит согласно русской стратагеме Победы («The stratagem of Russian Victory»), которая пока не написана, но вызревает вместе с мощью Катехона, переставая быть симулякром для внутреннего служебного пользования. Пока же реальность балансирует на грани, где демонстрация «Посейдонов» соседствует с необъяснимой готовностью торговаться за спиной ожиданий народа. Исцеление от абулии-симулякрии незамедлительно императивно, ибо промедление смерти подобно, вся мощь гения Сахарова и «Буранов» останется лишь пыльной декорацией в пьесе о несбывшихся грёзах скончавшегося Отечества. Хотелось бы верить, что онтологический долг не разменян на иллюзию перемирия.
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
