«Особая сила ведёт писателя. Таинственная, неуловимая, ничем не измеримая. Но с ней всякий автор больше себя самого. Больше своего таланта, ума и опыта. Не в трудолюбии, не в собранности и даже не во вдохновении сокрыта эта сила. Она сродни той, что рождает в мире всё сущее. В ней цельность и развитие предшествуют рождению, как образ огромного дерева предшествует горчичному зерну, из которого дереву предстоит разрастись», - пишет член Изборского клуба, кандидат филологических наук, преподаватель Оренбургской духовной семинарии Михаил Александрович Кильдяшов в статье «Предвечный замысел», опубликованной в газете «Завтра».
«Имя этой силе – Замысел. Но не тот, что называют "авторским", не тот, что складывается из персонажей, сюжетных линий, метафор. Это Предвечный Замысел, который не принадлежит писателю, - пояснил автор статьи. - Но писатель принадлежит ему. Да, такой Замысел умножает дарование, но он своеволен и непредсказуем.
Порой ты полон слов и видений, в тебе живёт волнение, нетерпение, но Замысел от тебя отступил, и словно не стало той мощи, что способна сдвинуть с места длинный состав – и что, казалось, цвело пышным цветом, превратилось в бесплодную смоковницу. А порой ты изнемог, всё тебе немило, слово тяготит, сюжет наскучил, герои раздражают – всё зашло в тупик и кажется мёртвым. Но Замысел набрасывает на тебя лямку, и ты стонущим бурлаком тянешь неподатливую баржу, движешься от замысла к воплощению».
«Предвечный Замысел приходит тогда, когда творчество становится необходимостью, - отметил Михаил Кильдяшов. - Когда в каком-то неизъяснимом наитии ты коснулся того, в чём будет не самовыражение, а мировыражение. Когда твой чистый лист оказался белым пятном бытия и Замысел дал тебе чернила, которыми ты станешь писать на своём листе, заполняя зияющую пустоту. Предвечный Замысел находит в райском саду нечто непоименованное, и призывает тебя дать этому имя: оно может и уложиться в стихотворную строку, и вырасти в целый роман.
Но всякий писатель тоже своенравен. Его воля неминуемо столкнётся с волей Замысла. Будет бунт, недовольство, но потом, быть может, приятие и умиротворение. Писатель подобен Иакову, что, сам не ведая того, борется с Богом, а после говорит: "Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня". Из такого борения литература знает четыре исхода.
Получалось и получилось. "Мой дядя самых честных правил" - от строфы к строфе, от строфы к строфе… Писал, как дышал, как пел, не сбиваясь, не умолкая, не отрываясь. Сиял солнцем над русской жизнью. Пил божественный глагол.
"Я согласен на медаль" - и вот она, целая "Книга про бойца", у которой ни начала, ни конца, словно Замысел помог Твардовскому вынуть из жизни что-то трепетное, плодоносное и пересадить в литературу. И прижилось, укоренилось, дало плоды».
«Не получалось, но получилось. Некрасов уже пел последние песни, уже видел роковую черту, а его мужики всё не знали, кому на Руси жить хорошо. Дошли до попа и помещика, а до царя путь ещё был долог. И Замысел сократил этот путь: явил поэту Гришу Добросклонова: "Слышал он в груди своей силы необъятные, Услаждали слух его звуки благодатные, Звуки лучезарные гимна благородного - Пел он воплощение счастия народного!" "Вот он, счастливый русский человек, хорошо ему жить" - сказал Предвечный Замысел», - пишет Михаил Кильдяшов.
Юлия Друнина, совсем ещё девчонка, выходит во время войны из окружения. Она хранима Замыслом, - уверен автор статьи. - Она несёт свидетельство. Груз тяжёл и тяжек. Ворох строчек на целую поэму гнёт к земле. Замысел сбросит всё лишнее, оставит только четыре строки – ёмкие, огненные, исповедальные: "Я только раз видала рукопашный, Раз наяву. И тысячу - во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне"».
«Получалось, но не получилось, - считает он. - Горит второй том "Мёртвых душ". И хочется броситься к огню, вырвать у него хотя бы страницу, хотя бы слово. Донесутся в пересказе современников скудные фрагменты. Горьким гоголевским смехом останутся нам черновики и обрывки. Замысел сурово посмотрит на писателя, и в этой суровости то ли осудит его, то ли потребует от него мужества и смирения».
«Не в том же самом огне сжигал Шолохов продолжение "Они сражались за Родину"? – задаётся вопросом автор статьи. - Замысел сгущался над автором, тяготил его величием "Тихого Дона" и не дал читателю узнать, как "уперлись", наконец, отступающие солдаты, как погнали врага с родной земли. "Ты беспощаден, Замысел" - произносит читатель, вновь и вновь с замиранием сердца обращаясь к плачу Лопахина по Кочетыгову, к молитве Звягинцева под огнём, к проповеди старшины Поприщенко после смерти лейтенанта Голощёкова. Как такое могло недовоплотиться!»
«Не получалось и не получилось. Сколько всего несбывшегося в дневниках, записных книжках, письмах, в мимолётных разговорах писателей. Кому ты оставил всю эту завязь, Замысел? Каким векам и поколениям? Каким авторам и читателям? Какими событиями, трагедиями, подвигами и восторгами ты пробудишь всё это? В чьи уста вложишь? В каких словах позволишь прозвучать? Не разгадать волю твою.
Кто будет угоден тебе? Лишь тот, кто осознает, что Замысел – это Промысел, что литература – восьмой день творения. Лишь тот, кто поймёт, что он участник Предвечного Совета, четвертый сотрапезник ангелов. Они говорят, что творение и воплощение невозможны без жертвы. Между ангелами жертвенная чаша – в ней таятся все замыслы», - заключил Михаил Кильдяшов.
