Только что издано эпистолярное наследие геополитика Петра Савицкого (Личность. Жизнь. Евразийство. Эпистолярное наследие П.Н. Савицкого — 1916–1968 гг. СПб.: ИД «Петрополис», 2025). Благодаря научному редактированию Игоря Кефели и глубоким комментариям Ксении Ермишиной, Савицкий предстает перед нами без ретуши — не как архивный объект, а как действующий стратег актуальных смыслов. Попробуем расшифровать письмена его геософии как особую физиогномику, где складки земного рельефа прочитываются словно черты лица или линии судьбы на ладони Континента. Для Савицкого география перестает быть картографией и превращается в тайнопись земли, в которой горные хребты, русла рек и границы степей диктуют жесткую логику развития государств.
Здесь Савицкий принципиально расходится с Рудольфом Челленом. Если шведский теоретик видел в государстве лишь биологическую субстанцию, движимую хищным инстинктом пространственного захвата, то Савицкий преодолевает этот материалистический детерминизм. Для него Евразия — не «кормовая база», а месторазвитие, где ландшафт и этнос срастаются в нерасторжимую общность. Движение России к Океану в этой логике — не агрессия, а естественное самодвижение к своим природным рубежам. В отличие от нацистского «жизненного пространства» (Lebensraum) или всемирных «интересов национальной безопасности» США, требующих покорения народов огнём и кровью, евразийская экспансия — это мирная интеграция пространств. Сама география Хартленда диктует отказ от частного эгоизма в пользу волевого удержания Континента монолитом.
Такой подход переводит евразийство в область оперативной биологии духа, где осевым нервом становится пассионарность — способность этноса к запредельному усилию ради целей, лежащих за горизонтом потребительства. Мессианская идея здесь жестко прагматична: нация остается субъектом истории лишь до тех пор, пока импульс служения превалирует над инстинктом стяжательства. Срединный Мир не просто ставит условия, он лепит антропологический тип человека, исключающий либеральную разобщенность. В условиях Хартленда, с его резкими температурными амплидудами и пространственной бескрайностью, одиночное выживание физически невозможно. Здесь сама география выступает высшим цензором: политические формы, не соответствующие коду ландшафта, неизбежно отторгаются почвой, провоцируя смуту и распад. В этом Савицкий наследует государственной интуиции Екатерины II, которая в своем «Наказе» утвердила: «Российская империя есть столь обширна, что всякое другое правление, кроме самодержавного, было бы ей вредно, ибо всякое другое медленнее в исполнении».
Политическое единство Евразии закреплено геологическим изоморфизмом — структурным соответствием властной вертикали геопластике материка. В этот каркас вшита преемственность систем управления, где принципы централизованной воли и степной самоорганизации выступают действующим алгоритмом порядка, удерживаемого распределением функциональных нагрузок: геономической развёрткой Савицкого, ментальной защитой Трубецкого и юридической моделью Алексеева. Территория перестает быть пассивным фоном и становится активным субъектом истории. Географическая замкнутость материка диктует самодостаточный хозяйственный цикл, неуязвимый для морских блокад, а государственность осознается не юридической фикцией, а органическим «правом почвы». Российский Арктический фасад в этой системе становится стратегическим горизонтом автаркии и мерилом планетарного равновесия: плотность пространства и ледяной занавес Севера становятся фатальным пределом, об который разбивается динамика морских держав, конвертируя их экспансию в историческую энтропию.
Демаркация евразийской мысли фиксирует фактор субъектности как основной водораздел доктрины. Если Алексеев фокусировался на юридических предохранителях гарантийного государства, то Савицкий действует как виталист, извлекающий энергию власти из ресурсов месторазвития. Государство здесь — не правовой формализм, а инструмент удержания геополитического ядра. Кульминация идеи достигается в связке с Гумилёвым, где пассионарность переводится из категории биосферной мутации в статус государственного ресурса. Идеократия Савицкого — это технология волевого отбора элиты по признаку служения. Эта управленческая модель функционирует как антипод западным системам, внедряя орденский принцип ответственности за целостность антропосферы.
Эпистолярный корпус 1916–1968 годов подтверждает: евразийство выполняло роль оперативного журнала смыслового сражения даже в условиях лагерной изоляции. Савицкий выступает как узловая станция, координирующая интеллектуальное поле Континента. Нынешняя ревизия его наследия переводит тексты из архива в статус оперативно-стратегической разработки планирования развития РФ. Евразийство XXI века оформляется как технологическая стратегия, требующая селекции новой идеократической элиты, чья легитимность исключает вписанность в транснациональные финансовые контуры. Глубинный анализ книги сводится к выявлению директивного потенциала наследия Савицкого. Слабость современных трактовок заключается в пленении выхолощенным академизмом: попытки стерилизовать Савицкого превращают пассионарный импульс и боевой регламент в безжизненную архивную пыль, что в условиях текущего противоборства является методологически уязвимым.
Системный пробел выявлен: отсутствие «Табели о рангах» нового типа превращает идеал служилого человека в бесплотную мечту. Номенклатурная практика «президентских резервистов» выродилась в кадровый лизинг, где субъект остаётся наёмным менеджером. Для защиты от коррозии частным интересом необходима технология антропологической спайки с месторазвитием. Механизм селекции должен базироваться на принципе экзистенциального залога: право на вход в высшие эшелоны власти покупается через «ценз суровости» в зонах инфраструктурного стресса. Вместо неработающих «резервов» необходимо внедрить статус идеократического ордена — ордена служилых людей и заслуженной меритократии, где элита Хартленда выступает не владельцами ресурсов, а их суровыми стражами как народного достояния. Отсутствие пособия, подобного петровскому указу, — это зияющая пустота, которая ныне заполняется случайным кадровым шумом, лишённым строгой иерархии служилого подвига, где ранг равен степени личной ответственности за победность лика державы русской.
Будущее обретает форму лишь в границах евразийского материка — «всемирно отзывчивого» Русского мира. Завещание Гумилёва — «Россия будет спасена только как евразийская держава и только через евразийство» — несущая конструкция возводимой новой империи. Вопреки метафизическому сопротивлению деструктивных сил, русичи возвращаются к корням святой Троицы — имперскому триединству русского народа. Попытки Запада отсечь Малороссию — это вызов самой вечности, на который у евразийства есть симметричный ответ. Русское Будущее — это имперское Государство-Крепость, где власть соприродна горам и рекам, а элита — народная честь.
И в заключение — проектный массив, разворачивающийся за строгими пределами рецензии, служит живым продолжением евразийской мысли, переводя её из плоскости умозрительной философии в чертежи государственного действия. Прежде всего, это касается восполнения того самого «зияющего пробела» в кадровой политике через учреждение новой служилой иерархии, соприродной рельефу материка. В отличие от формальной выслуги лет, евразийская меритократия должна опираться на принцип восходящего экзистенциального бремени, где право на принятие стратегических решений покупается годами полевого служения на «разрывах» пространства. Начальный чин такой иерархии предполагает обязательный пятилетний ценз управления в зонах климатического и инфраструктурного стресса — будь то ледяные рубежи Арктики, таёжные узлы Востока или возрождаемые земли Малороссии. Без этого прямого соприкосновения с телом земли доступ к рычагам центральной власти остаётся закрытым, что навсегда отсекает тип кабинетного чиновника-арендатора. Здесь уместно вспомнить жёсткое грибоедовское: «Поди-тка послужи!» — которое в евразийской системе координат перестаёт быть прибавкой к диалогу и становится бескомпромиссным цензом: либо ты доказал свою соприродность рельефу делом, либо ты — случайный элемент в организме державы. О таком «лишнем человеке» в структурах управления можно сказать словами поэта: «и ни крупицей души я ему не обязан» — ибо его присутствие в державном мире не подкреплено духовным родством с почвой, а лишь формальным контрактом наёмника.
Напротив, следующая ступень этой служилой пирамиды требует перехода к геономическому контролю, где статус управленца неразрывно спаян с имущественным аскетизмом. Здесь идеалом выступает не «успешный менеджер», а суровый хранитель общего достояния, для которого власть — это бремя, а не привилегия накопления; в этой традиции вершиной бескорыстия остаётся пример вождя, от которого после Сталина унаследовано собственности — всего пара сапог. Такой запредельный аскетизм становится здесь не просто историческим фактом, а моральным императивом для всей евразийской вертикали: субъект распоряжается колоссальными ресурсами как делегат государства, но лишается права на личное стяжательство. Любое накопление на этом посту приравнивается к дезертирству, а мерилом успеха становится не личный банковский счет, а жизнестойкость вверенного участка Хартленда. Кульминацией же этой системы выступает высшее идеократическое ядро — совет хранителей смыслов, ответственных за сохранение Острова-Континента в веках, чья легитимность зиждется на полном растворении личного «я» в миссии удержания евразийской целостности.
Параллельно с антропологической селекцией разворачивается экономическая доктрина «налога на холод», которая из досадного обременения превращается в рычаг форсированной автаркии. Создание замкнутых технологических циклов внутри страны делает Россию неуязвимой для морских блокад, превращая Транссиб и Северный морской путь во внутренние артерии, защищенные самой геологией. Геономическая рента при этом направляется не в оффшорные пустоты, а на создание сверхкомфортных центров развития в глубине материка, что окончательно фиксирует субъектность России как самодостаточного мира-системы. В этом пространстве «всемирная отзывчивость» русского духа находит своё окончательное имперское воплощение: Россия не поглощает народы, а созидает симфоническое единство, где Малороссия возвращается в лоно триединого народа не как провинция, а как живой бастион южного евразийского фасада. Это воссоединение прерывает деструктивный западный сценарий расчленения материка и восстанавливает историческое дыхание империи, где единство судьбы и верность «правам почвы» выше любых юридических фикций. Так, через суровую меритократию и волевое освоение пространства, евразийство Савицкого и Гумилёва окончательно оформляется в стратегию Русского Будущего — величественную и непреклонную поступь народа-хозяина своей земли.
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, Член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, бывший Советник Аналитического центра Экспертного Совета при Комитете Совета Федерации по международным делам (по Европейскому региону) Сената РФ, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
