«Ах, Фёдор Михалыч...»

«Чистое голубое небо. Последние золотые деньки осени. Рязанское шоссе, окаймлённое с двух сторон жёлтыми и оранжевыми рядами берёз и клёнов... Наш автобус мчится в сторону древнего Зарайска к наследственному имению Достоевских в селении Даровое, где мы будем открывать памятник великому пророку и писателю России», - пишет известный русский поэт, лауреат Патриаршей литературной премии святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, главный редактор журнала «Наш современник» Станислав Юрьевич Куняев в статье «Ах, Фёдор Михалыч...», опубликованной в газете «Завтра».

«А на дворе стоит третье октября зловещего 1993 года, и наш автобус, переполненный известными русскими писателями, раскололся на два лагеря — патриотов и демократов, спорящих о том, где засели современные бесы: в ельцинском Кремле или в руцковском Белом доме.

...На поляне селения Даровое к открытию памятника Фёдору Михайловичу уже собрался народ, и мы, вышедшие из автобуса, сразу же поспешили к трибуне. Одним из первых завладел наспех сколоченной трибуной автор нескольких книжек о Достоевском писатель-демократ Юрий Карякин, завопивший о том, что бесы, о которых писал Достоевский, засели в парламенте, откуда их надо изгнать. Я не усидел, бросился к трибуне и, буквально вытолкнув оттуда Карякина, призвал народ поддержать волю Верховного Совета, сопротивляющегося кремлёвским бесам... И я был прав, потому что на следующий день золотой осени танкисты Таманской дивизии расстреляли под улюлюканье многотысячной толпы наш парламент, несмотря на заявления русского церковного мира о том, что виноват будет тот, кто первым прольёт кровь. И кровь пролилась.

А наши споры на поляне селения Даровое вспоминаются мне до сих пор, и мне хочется верить, что несколько моих стихотворений, в которых я упоминаю о Достоевском и его бесах, написаны мною не без его помощи...»

* * *

Не лучшие в мире у нас пироги,

Не лучшие туфли, не лучшие жнейки,

Но лучшие в мире у нас телогрейки,

А также резиновые сапоги.

Мы честно несли ордена и заплаты,

Мы нищими были, мы стали богаты,

Поэт бизнесменский, к примеру, у нас

Богаче Есенина в тысячу раз.

Ах, Фёдор Михалыч, ты видишь, как бесы

Уже оседлали свои «мерседесы»,

Чтоб в бешеной гонке и в ярости лютой

Рвануться за славою и за валютой...

Мы пропили горы, проели леса,

Но чудом каким-то спасли небеса,

Мы тысячи речек смогли отравить,

Но душу никак не умеем пропить.

Уходит в историю наша эпоха,

Мы прожили жизнь хорошо или плохо —

Не знаю. Оплачены наши счета...

А больше я вам не скажу ни черта!

***

Вновь на дворе беспокойное время —

администраторов ветхое племя

заново силится помолодеть.

Гений хирург золотыми руками

вычислил, как отторжение ткани

перелукавить и преодолеть.

Замкнуты в сейфах живые комочки,

нежные железы, сердце и почки,

всё продаётся, но стоит мильон…

Если наскучила участь кастрата,

выпиши чек — молодая простата

ёкнет в череслах — и станешь влюблён.

Нету предела дерзанью и власти!

Негры и чукчи пойдут на запчасти,

станут бессмертными наши жрецы!

Жалкие Мафусаиловы горы!

Мы раздробили законы природы,

перевернулись в гробах праотцы!

Но Инквизитор Великий, Верховный

хмурится:

«Как в этой жизни греховной

не утерять бы державную нить?

Как среди хаоса следовать долгу?

Мозг поменяли такому подонку,

коего следовало расчленить!

Впрочем, всё к лучшему. Всё продаётся,

Только душа до сих пор не сдаётся,

чую, что где-то таится, жива!

Чем ухватить её? Ни пересадкой,

и никакой инквизиторской хваткой...

полного нету во мне торжества!»

1993

***

В гражданской войне победителей нет,

Поскольку она без конца:

Хоть семьдесят лет, хоть сто семьдесят лет,

Коль сын отвергает отца.

Чего же ты жаждешь, народный трибун?

Не много ли разных заплат

Нашито на многопартийный костюм,

Гибрид, партократ-демократ!

А время всё злей. На каком рубеже

Ты снова изменишь свой лик?

Ведь некуда пробы поставить уже,

И голос срывается в крик!

Но снова ты рвёшься к трибуне, хрипя,

Накачивая желваки,

И некому бесов изгнать из тебя

Чудесным движеньем руки.

От жестов и криков хмелеет народ,

Из уст у оратора — дым!

И некому вспомнить Семнадцатый год,

Что кончился Тридцать Седьмым.

1990

Монолог

«Наивные хулители Европы —

чего с них взять!

Родные русофобы

куда подлей, когда карьеры для

витийствуют, отечество хуля,

вчера аж одного перекосила

почти нечеловеческая сила

от слов моих: “родимая земля”.

В грядущее взираю с интересом:

врагом народа, психом, мракобесом —

так окрестят меня в родном краю.

Руси не избежать таких соблазнов,

и если уж Алёша Карамазов

взроптал, то мы у бездны на краю.

Что говорить — и мы несовершенны,

избыток чувства размягчает гены.

Какие есть — на то не наша власть...

О, только бы отринула Россия

соблазн возмездья и восторг насилья,

чтобы для Воскресенья не пропасть!»

1993