В
1620 г. бывший келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын,
будучи на Соловках, закончил свой большой литературный труд - «Историю в
память предыдущим родом»[1].
Труд был посвящeн событиям 1584-1618 гг., пережитым русским обществом в
период от времени восшествия на царский престол Феодора Иоанновича до
заключения русско-польского мира в селе Деулино недалеко от Троицкой
обители. Представляя собой один из интереснейших обзоров Смутной эпохи,
это произведение закономерно обрело популярность среди русских книжников
и, соответственно, сохранилось в большом количестве списков (226) и
нескольких вариантах. Значительное место в нeм, а именно главы 7-57[2],
занимает повествование об осаде Троице-Сергиева монастыря объединeнной
армией Лжедимитрия II, или Тушинского вора, продолжавшейся 16 месяцев, с
23 сентября по ст. ст. 1608 г. до 22 января 1610 г., - «Сказание,
что содеяшеся в дому Пресвятыя и Живоначальныя Троица и како
заступлением Пресвятыя Богородица и за молитв великих чюдотворцев Сергиа
и Никона избавлена бысть обитель сия от польских и литовских людей и
русских изменников, того же келаря инока Авраамия Палицына»[3].
Уместно сразу оговориться: вопреки сложившейся трактовке означенное произведение вернее считать повествованием не об осаде, а именно об обороне монастыря сравнительно небольшим числом защитников (стрельцов, монахов, крестьян) от атак многотысячного войска во главе с польским гетманом Яном Сапегой. Действительно, опираясь на письменные и устные свидетельства, а также отчасти на собственные впечатления, Авраамий Палицын сообщает о разных эпизодах борьбы за монастырь. Но свои рассказы он объединяет в целое не на основе единства сюжета и действующих персонажей, а на основе единства темы и идейной задачи «известити» о заступничестве за обитель Пресвятой Богородицы, согласно обещанию, некогда данному Ею святому Сергию Радонежскому, а также о помощи Божией, ниспосылаемой монастырю во множестве чудотворений как по молитвам преподобных Сергия и Никона, так и через них лично.
Действительно, в период Смуты духовное значение Троицкого монастыря осознавалось в народе особенно ясно. Борьбу у его стен воспринимали как земное и надмирное столкновение добра и зла. И возможное падение обители, вероятно, должно было быть истолковано как исход Божественной благодати из Русской земли, - итог того, что и молитвы великого преподобного игумена оказались бессильными, и вековечное попечение Богоматери прекратилось, и Сам Господь, соответственно, явил безучастие к бедам православного народа. Поэтому, несомненно, религиозный смысл стояния за эту цитадель аскезы и молитвы в представлении многих московитов - и еe защитников, и сторонних наблюдателей - сопрягался с их конфессиональными и патриотическими интересами, с их усилиями оградить свою веру и своe отечество от бесцеремонного и безжалостного супостата.
Продемонстрировать данное тождество как раз и стремился Авраамий Палицын в своeм сочинении.
Подтверждением того, что Господь по-прежнему заботится о монастыре и всей России, являются в «Сказании» рассказы о чудесах вмешательства воли Божией в ход борьбы за обитель. В них автор стремился в деталях показать своим читателям, как небесная помощь ниспосылалась защитникам обители в самых трудных для них обстоятельствах. Явление таковой открывалось в видениях. Причeм видений удостоивались и защитники монастыря, и осаждавшие. Первым в видениях подавалось поддержка, вторым - устрашение.
«Видение» в данном случае термин условный, поскольку в соответствующих эпизодах главное внимание рассказчика обращено не к визионеру и его состоянию, а к личности, таинственно представшей перед ним, явившейся ему во сне или наяву. Так что вернее было бы пользоваться здесь термином «явление».
В качестве главного действующего лица в подобных визионерских эпизодах «Сказания о Троицкой осаде» обычно выступает преподобный Сергий Радонежский, реже его ученик преподобный Никон, святитель Серапион Новгородский и др. В пределах текста произведения - от введения, в котором Авраамий сообщает о своих литературных задачах, до заключения в виде «благодарственного» слова «о всех чудотворениях», - великий основатель обители как таинственный соучастник боевых действий предстаeт многократно: трижды является пономарю Иринарху; дважды - архимандриту Иоасафу, а также (сначала явно, потом сновидно) войску казаков-изменников и казачьим атаманам одновременно; наконец по одному разу - гетману Сапеге с польско-литовскими начальниками, братии монастыря, двум галицким казакам из стана изменников, монастырскому оборонному гарнизону, и некоему больному насельнику обители (см. главы: «О явлении чюдотворца Сергиа и о приступe и о запалении пивного двора», «О явлении Сергиа чюдотворца архимариту Иасафу», «О Иванe Рязанцe», «О стрельбах по граду ноября в 8 день», «О умножении во граде беззакониа и неправды», «О утeшении чюдотворца явлением Илинарху», «О явлении чюдотворца Сергиа», «О том же свидeтельство»). При этом образ святого очерчивается в произведении несколькими способами, если не принимать здесь во внимание единственного случая скупой констатации самого факта явления, без каких-либо деталей и атрибуций: «И тоя же нощи воснe явися преподобный чюдотворец Сергий атаманом и многим казаком».
Самый распространeнный, традиционный и тривиальный приeм - это использование эпитетов, обычно устойчивых и потому лишeнных яркой смысловой или эмоциональной силы: «великаго чюдотворца Сергиа», «преподобнаго отца нашего Сергиа», «святаго и блаженнаго отца нашего Сергиа», «преподобный Сергий чюдотворец», «святый чюдотворец Сергий», «препод