Трудности перевода
Иногда, слушая беседу между представителем Церкви и неверующим человеком- телеведущим или журналистом- понимаешь, что между собеседниками существует глубокое непонимание. Они говорят на разных языках и исходят из разных умолчаний. Наверное, эти умолчания стоит проговорить вслух- чтобы стать немного понятнее друг другу. Церковь не только по-другому смотрит на многие проблемы- она говорит о тех проблемах, которые мир вообще избегает поднимать.
Мы живем в культуре, где, кажется, разрешено и принято все- не существует запретных тем. Участники телепередач могут обсуждать на глазах у миллионов телезрителей такие вещи, которые в порядочном обществе еще пятьдесят лет назад было не принято упоминать. Но существует круг проблем, о которых не говорят- это неприлично, невежливо, почти вызывающе. В этом своего рода уникальность современной западной цивилизации- а Россия в этом отношении вполне западная страна. Во всех остальных цивилизациях эти вопросы обсуждались, более того, именно они и считались наиболее достойными обсуждения. Обсуждались они- до некоторых пор- и в Европе. Что есть истина, добро и красота? Что есть подлинное счастье и как мне его обрести? В чем смысл нашей жизни? Как говорил великий немецкий мыслитель Иммануил Кант, есть три самых важных вопроса: что я могу знать? как я должен поступать? на что я могу надеяться?
Что я могу знать?
Экраны
телевизоров и мониторы компьютеров, рекламные щиты и динамики
обрушивают на людей огромное количество информации. Вы можете узнать,
где купить тот или иной товар по выгодной цене, где провести отпуск и
почему вам следует купить именно эту марку стирального порошка. Но это
не то знание, о котором говорил Кант. Наше время обладает гораздо более
полными научными знаниями; но, хотя в научном поиске проявляется наша
духовная природа, это тоже другой вид знаний.
Мы нуждаемся в том, чтобы знать нечто еще- нечто более важное и глубокое.
Есть история про двух путешественников на воздушном шаре, который был унесен бурным ветром, так что воздухоплаватели не знали, где оказались. Наконец, они увидели внизу какого-то человека и крикнули ему: «Не скажешь ли, любезный, где мы находимся?»- «Охотно,- ответил он,- вы находитесь на воздушном шаре». Это был совершенно точный ответ- но путешественники, очевидно, хотели другого.
Знание, которого жаждет человеческая душа,- это знание о мироздании и ее месте в нем, о происхождении, цели и смысле бытия мира и ее самой. Любая человеческая культура как-то (верно или неверно) отвечала на эту жажду- на языке мифов и обрядов, празднований и торжественных гимнов. Но культура, в которой живем мы, ориентирована на отказ от поиска такого знания вообще.
Церковь отвечает на вопросы, которые люди избегают себе задавать- в частности, на вопрос о смысле мира и человека. Ее возвещение звучит в мире, который во многом принял другую картину- материалистическую; особенность этой картины- убежденность в принципиальной бессмысленности мироздания. За миром и человеком не стоит ничей замысел, ничья созидательная воля, мы явились на свет в результате бесконечно долгих и абсолютно слепых процессов, у которых нет для нас ни обетований, ни заповедей, ни смысла, ни цели. Ответ, который дает материализм на вопрос: «Что я могу знать?»- «Знать тебе нечего». В мироздании просто нет смысла, о котором можно было бы спрашивать. Многие из наших внецерковных собеседников не являются осознанными материалистами- но их отношение к жизни отражает именно такой взгляд на мироздание.
Поэтому нам стоит сказать, что мы живем в другом мироздании- в мироздании, исполненном таинственного смысла. Во вселенной, которая обязана своим бытием личностному, всемогущему и нравственно благому Богу, который пожелал разделить благо бытия с другими- с Ангелами и людьми; в мироздании, где разворачивается Его замысел. И мы еще увидим, как Он приведет свой мир к тому осуществлению, которое Он для него уготовал.
Как я должен поступать?
Излюбленная тема фантастических рассказов- в руки человека попадает некий загадочный артефакт, предназначение которого неизвестно, и неизвестно, как с ним обращаться. Известно только то, что это нечто грозное и могущественное, сулящее великие блага- или великие беды. Таким загадочным артефактом для человека является он сам. Сколько человек себя помнит, он ищет ответа на вопрос: «Для чего я предназначен?»
От ответа на этот вопрос зависит, как я буду обращаться с собой и с другими, что я сделаю со своей жизнью. Поэтому вопрос: «Как я должен поступать?»- связан с предыдущим: «Что я могу знать о себе и мире?» И так же, как он, непопулярен- его избегают задавать. Потребительская культура ориентирована на немедленное удовлетворение- «я-хочу-этого-прямо-сейчас», а разговор о долге- это как раз разговор о том, ради чего человек готов отказываться, терпеть и страдать. Но в истории человечества этот вопрос всегда стоял- потому что в человеческой природе, хотя и поврежденной грехом, сохранялось чувство правды. Еще языческие философы рассуждали о естественном законе; великий античный оратор Цицерон говорил: «Истинный закон- это разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, которое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от преступления отпугивает... мы ни постановлением сената, ни постановлением народа освободиться от этого закона не можем... и не будет одного закона в Риме, другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем; нет, на все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей- Бог, создатель, судья, автор закона. Кто не покорится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других мучений, которые таковыми считаются»[1].
Древние римляне и китайцы, индусы и греки сходились на том, что нравственный закон укоренен в самой структуре мироздания, он объективен, и долг человека- понять его и жить в соответствии с ним. В отличие от них Церковь не просто возвещает Закон- она призывает вступить в общение с его Автором.
У Церкви и большинства традиционных культур есть общий контекст для разговора о моральном законе и обязательствах человека- но в нашей культуре этот контекст подорван, если не разрушен. Материализм отрицает во вселенной какую-либо цель и предназначение; у бесконечно круговращающейся безличной материи не может быть моральных предпочтений. Такие предпочтения могут быть только у личности- Автора Закона. Там, где отрицается этот Автор, любые моральные нормы превращаются в чисто человеческое установление; за любым «ты должен» стоит только человеческий авторитет. Отсюда первая реакция на любое моральное требование: не «Справедливо ли это?», а «Кто вы такие, чтобы указывать?».
С мирской точки зрения любые призывы Церкви рассматриваются именно как призывы определенной общественной группы- и не больше; отсюда возникает склонность отвергать эти призывы, ссылаясь на реальные или предполагаемые грехи церковных людей- «А вы сами на себя посмотрите». Но Церковь возвещает истины, которые она не изобрела, автором которых она не является. Существует объективная нравственная истина, которую мы не можем изменить, но на которую мы можем указать.
Например, запрет лишать жизни невинное человеческое существо (в частности, посредством аборта)- не установление Церкви; это установление Бога, о котором Церковь только свидетельствует. Поэтому ссылаться на (реальные или предполагаемые) грехи Церкви тут просто бессмысленно. Если утверждение «недопустимо лишать жизни невинное человеческое существо» верно, то оно верно независимо от того, кто вам об этом напоминает. Ибо истина остается истиной даже из уст валаамовой ослицы.
Нападки на Церковь по большей части просто несправедливы. Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно прийти в Церковь, познакомиться с ее реальной жизнью, с живыми церковными людьми- а не с карикатурами, надерганными из интернета. Но важно отметить и то, что из посылки «А попы все толстые и на "мерседесах" ездиют» никак не следует вывод «следовательно, мы можем с полным основанием отвергнуть заповеди». Если «не прелюбодействуй»- нравственная истина, она остается таковой, даже если тот, кто напоминает о ней, сам прелюбодей.
Более того, всякий раз, осуждая какого-либо человека, мы постулируем существование закона, который он должен соблюдать и не соблюдает. Если моральные нормы- не более чем социальная условность, чисто человеческие установления, которые другие люди могут отменить, то и наши апелляции к ним лишаются всякого смысла. Наши субъективные представления о хорошем и плохом ни к чему не обязывают других людей и не делают их виновными.
Поэтому, если мы хотим позволить себе удовольствие порицать кого-то- давайте признаем неизбежное условие для этого: существование объективного морального закона. А если этот закон объективен, давайте говорить не о том, «нравятся ли нам люди, которые нам о нем напоминают», или «безупречны ли они сами», а о том, Кто его установил и как нам познать Его волю.
Другое непонимание, которое возникает между Церковью и миром, связано с нежеланием Церкви пересмотреть заповеди и связанную с ними церковную практику под давлением текущей интеллектуальной или политической моды. Например, сейчас в англоязычном мире- нас это пока затронуло мало- на Церковь оказывается растущее давление с тем, чтобы она признала однополые сожительства в качестве браков. Такие требования напоминают известный анекдот про двух новых русских: «Что ты не пьешь?- Да мне врач запретил!- Мне тоже запрещал, так я ему сто баксов дал, он тут же разрешил!» Врач запрещает или разрешает что-то не по своему произволу- если он честен, он исходит из объективных реалий здоровья и болезни. Возможно, некоторых врачей можно подкупить или запугать, чтобы они разрешили что угодно; возможно, что на некоторые религиозные общины можно успешно надавить, чтобы они прогнулись под изменчивый мир- но в обоих случаях вам будут просто лгать. Брак- это союз между мужчиной и женщиной не потому, что так установила Церковь, но потому, что такова реальность сотворенного мира- Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью (Мф. 19, 4, 5). Церковь не может по своему произволу менять слова Господа, не может она менять и объективную реальность человеческой природы.
На что я могу надеяться?
Еще один, и, возможно, главный источник непонимания между Церковью и миром,- надежда. Церковь живет надеждой и ожиданием- мы верим в воскресение мертвых и жизнь вечную, в то, что ищущий истины, добра и красоты встретится с самой Истиной- и возрадуется вовеки. В нецерковном мире такой надежды нет. Материалистическая вселенная не только бессмысленна- она еще и безнадежна. Если Церковь видит человеческую жизнь как процесс духовного созревания, то мир- как процесс неизбежного (и ужасающего) увядания. Характерно, например, отношение к старости; в христианской традиции слово «старец» связано с мудростью, добротой и тихой радостью человека, который достойно совершил свой путь и готовится перейти в дом нерукотворенный, вечный (2 Кор. 5, 1), уготованный ему Богом. Мирское слово «старик»- с горечью и бессилием слабости и неизбежной смерти.
Еще более характерный признак безнадежности- мирской культ удовольствий и негодование на Церковь, которая говорит о воздержании и верности. При этом Церковь никого не может заставить быть воздержанным и верным- и даже не собирается заставлять. Но само провозглашение, например, того, что место секса- в браке, вызывает негодование, как будто мы хулим какую-то мирскую святыню. Как будто Церковь покушается лишить людей немногих оставшихся им радостей.
Но cтанем есть и пить, ибо завтра умрем (см.: 1 Кор. 15, 32)- не лозунг людей радостных; это лозунг людей отчаявшихся. Стремление урвать от жизни все что можно, пока неизбежный ход времени не уничтожил сначала физическую привлекательность, потом здоровье, потом саму жизнь,- это плод глубокого уныния, попытки чем-то развлечься перед лицом тоски и скуки. Люди пытаются утешиться грехом- но грех очень скоро оборачивается еще худшей скукой и тоской. Беда в том, что человек, лишенный надежды, не видит даже этой перспективы.
Если все, что предстоит человеку- это старость и смерть, то нет никакого смысла претерпевать неудовлетворенные желания, как нет смысла претерпевать что бы то ни было вообще. Если все, что вам предстоит- это вечное небытие, то будем есть и пить и искать какого-никакого утешения во всем, что может нас отвлечь и одурманить- хоть на какое-то время. Не случайно, согласно медицинской статистике, собранной в разных странах, самый высокий уровень самоубийств наблюдается именно среди атеистов[2].
Но Церковь возвещает надежду- мы призваны к вечной и блаженной жизни, путем и приготовлением к которой служит наша земная жизнь.
Тем, кто ожидает Нового Неба и Новой Земли и предчувствует ликование Небесного Иерусалима, незачем торопливо урывать от жизни немного комфорта и удовольствия. Как пишет в своем эссе «Бремя славы» английский писатель К.С. Льюис, «Христос обещает нам так много, что скорее желания наши кажутся Ему не слишком дерзкими, а слишком робкими. Мы- недоумки, забавляющиеся выпивкой, распутством и успехом, когда нам уготована великая радость; так возится в луже ребенок, не представляя себе, что мать или отец хотят повезти его к морю».
Да, мирским людям такая надежда кажется чем-то эфемерным, чем-то нереальным на фоне маленьких надежд, маленьких страхов и маленьких удовольствий «реальной жизни». Но в этом-то и состоит фундаментальная разница- и причина глубокого непонимания- между Церковью и миром. Наша надежда- не что-то эфемерное; это якорь безопасный и крепкий (Евр. 6, 19), это фундамент, на котором мы строим всю нашу жизнь. Да, на пути к Небу некоторые желания должны будут уступить желанию обрести вечное спасение. Но оно того стоит. Подождите есть и пить, ибо не умрете.
Как нам на все это реагировать?
Нападки на Церковь- особенно по мере роста ее присутствия в общественном пространстве- приобретают все более резкий и ожесточенный характер. Они вызывают у церковных людей различную реакцию- от ярости и гнева до смиренничанья в стиле «до чего мы довели этих прекрасных людей нашими грехами».
Обе реакции ошибочны. Любые события нашей жизни посланы нам для того, чтобы мы возрастали в послушании нашему Господу. Слово Божие много раз предостерегает нас от ярости и гнева, давая ясные повеления о том, как вести себя с противниками Церкви: Рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины, чтобы они освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю (2 Тим. 2, 24-26).
Ошибочным является и такого рода смиренничанье, когда человек готов согласиться с любыми возводимыми на Церковь обвинениями. Иногда может быть подвигом смирения не отвечать на несправедливые нападки в свой адрес. Но нет никакого подвига в том, чтобы принимать хулу и клевету на других людей- в том числе, на собратьев по Церкви.
Всегда ли это клевета? Разумеется, в Церкви бывают недостойные и даже преступные люди. Когда мы имеем дело с конкретными обвинениями в конкретных преступлениях- их следует тщательно рассмотреть. Но гораздо чаще речь идет о неконкретных и широких обобщениях, относительно «всей церкви» и «всех священников». В этой ситуации бывает уместно потребовать от собеседника конкретизировать его обвинения- кого именно он обвиняет? В чем? На основании чего?
Нередко у людей, нападающих на Церковь, бывает достаточно спросить, сколько священников они знают лично и какой опыт общения с Церковью они имеют. Очень часто их представления о Церкви имеют мало общего с реальностью- мы в силах помочь им это осознать. Наша задача- терпеливо свидетельствовать об истине и уповать на Бога, Который использует наши слова так, как Ему угодно, даже если нам кажется, что нас не слышат.
Сергей Худиев
[1] Марк Туллий Цицерон. О Государстве. Кн. III. Гл. XXII.
[2] См., например, http://www.iasp.info/pdf/papers/Bertolote.pdf
