Расскажу эту историю так, как я её услышала. А услышала я её буквально вчера от хирурга, работающего в военном госпитале. История эта по законам военного времени во всех подробностях не попала в СМИ, но мне известны и имена, и названия (вам я их не назову, придётся поверить мне на слово, но я надеюсь, что и слово у меня крепкое). Всё произошло в приграничье, в Белгородской области. Писал мне знакомый хирург, что к ним привезли человека со страшной судьбой и судьба эта на пятый год войны потрясла их тоже страшно.
Человек этот среднего возраста, ему прооперировали и спасли руку, он сейчас лежит в госпитале. Зовут его Андреем, он сын священника, фермер. Когда началась СВО, у него подрастали сыновья. С самых первых дней этот человек для себя решил, что будет помогать солдатам, проходящим через его хутор, и, если потребуется, всё отдаст. Как вы поняли, человек владел большим хозяйством: коровы, бычки, козы, свиньи, птица... Помощь свою военным он определил как безвозмездную, считая, что солдаты воюют с той силой, которая никому из нас не даст жить, и потому мы всё равно у них в неоплатном долгу. И когда кто-то уже устал помогать, этот человек не уставал.
И вот когда к нему в очередной раз приехали военные за хлебом и водой, точно по его дому полетели ракеты, дом разрушился, погибли военные, самому фермеру почти оторвало руку. Но погибли и оба его сына. Мать, узнав об их смерти, на месте умерла от инфаркта. Так что, когда Андрей был в реанимации, ему предстояло узнать о гибели почти всей семьи. Ферма осталась без хозяина, на хуторе не было света, коровы мычали, не доенные несколько дней, и всех пришлось пускать на мясо. Так что, очнувшись, он бы узнал и о том, что дело его жизни разрушено: фермы тоже больше нет. Осталась одна только дочь, которой плохо и больно.
Я спросила хирурга, могу ли я с этим человеком поговорить, когда он придёт в себя. Хирург ответил, что он уже в себя пришёл и обо всём знает. Молчит. Может быть, молится про себя, а может быть, просто молчит или жалеет теперь о том, что помогал военным? Хирург резковато ответил, что не надо с ним говорить. «А что вы хотите услышать от него? — спросил он. — Он вам должен сейчас рассказать, что помогал солдатам и за это враг лишил его семьи? Не надо с ним об этом. Поговорите, когда мы тут всё это проедем». Он имел в виду войну. Сам хирург — командированный, но уже не отделяет себя от Белгородской области. «А что он сказал, когда вы ему рассказали про семью?» — спросила я. «Ничего не сказал, — ответил хирург. — Промолчал».
Я подумала о сюжетах партизанского сопротивления, когда мужчины уходили партизанами в лес, а немцы нередко брали в заложники их семьи и требовали, чтобы партизаны вышли. Они не выходили, всех членов семьи вешали, включая маленьких детей. Нельзя эти истории понимать так: не вышли — променяли свою жизнь на жизнь детей. Они любили своих детей — и, не выйдя из леса, сохранив себя для борьбы, они приносили себя в жертву вечным страданиям по своим замученным дочерям и сыновьям. Значит, победа над тем злом, которое пришло на землю в виде фашизма, мыслилась для них превыше всего. Значит, они всем своим существом понимали, что не будет на земле жизни ни этим детям, ни будущим, если это чёрное зло победит. Я не представляю, где они брали силы, чтобы подняться над земным и принести в жертву себя через детей. Это не принесение в жертву детей, а именно себя через детей для борьбы. Но, кажется, и этот человек в госпитале как-то в себе эти силы нашёл, и врачи, медсёстры чувствовали это и как будто почтительно застывали перед его молчанием.
Моя мама часто вспоминает доброчестивого Иова, которому Бог сначала дал всё, а потом забрал всё. Были у него дети...
Бог забрал детей. Было богатство — не стало богатства. И сам Иов заболел проказой. Иов не проклял Бога, он из своего страдания сказал: «Господь дал — Господь и взял. Да будет имя Господне благословенно!» Явился к нему Бог и наградил, вернул всё. И Иов смирился перед непостижимостью Божьих путей. Я никогда не могла чисто по-человечески понять эту притчу. Ну как же? А те дети? Он же любил тех детей. У него родились новые дети. Но как же те? У партизан, которые прогнали фашистов, тоже родились другие дети. Но как же те маленькие, оставшиеся болтаться на ветках деревьев? Ведь отец любил тех.
Я не знаю, о чём молчит сейчас Андрей, сын священника, лёжа на койке госпиталя. Может быть, смиряется перед непостижимостью Божьих путей? Говорят, в его палате все ходят тихо, осторожно, чтобы не шуметь. Хотя к боли в этом месте за пять лет привыкли. Никто не пытается подбадривать или шутить. Все как будто чувствуют, что в этой палате происходит что-то торжественное — как будто человек пытается заплатить за победу над злом, пришедшим в нашу жизнь снова, своим смирением. Я не знаю, как он будет жить дальше. Поможет ли ему то, что он поповский сын.
Мне дали его номер телефона, чтобы ему позвонить и поговорить с ним. Но я не осмелилась. Я просила просто передать ему от меня поклон. Я не люблю притчу про Иова, я понимаю партизан, но мне слишком жаль их детей, и я никогда никому не передавала никаких поклонов. Слишком по-христиански: иногда так много этих поклонов, что они становятся дежурными. Но перед таким человеком я тоже могу только поклониться и промолчать. О чём тут говорить? Мы можем только с уважением и горечью смотреть на эту жертву, которая не всем нам будет понятна, и на это смирение перед непостижимостью, которое тоже будет понятно не всем. Но без таких людей не было бы победы над злом никогда. Потому я и кланяюсь ему.
