Все мы родом из детства. Вы что-то ощущали для себя важное в начале жизненного пути? Уже были какие-то устремления?
На этот вопрос вот так сразу ответить трудно. Да и своё детство по-настоящему человек способен оценить только многие десятилетия спустя, приобретя сложный жизненный опыт. Сложный, потому что простым он в принципе не бывает. Но с высоты прожитых лет нам многое виднее, в том числе и своё детство можно оценить объективнее. У меня оно было довольно счастливым. Я рос в благополучной семье, где меня любили, но излишне не опекали. Потому и окружающий мир я постигал довольно «вольно». Район старой нижегородской ярмарки тогда был не совсем благополучным местом с точки зрения социальной атмосферы, криминала. Мы, мальчишки, довольно рано постигали многое из того, чего бы знать в нашем возрасте не следовало. Возможно от неприятностей, если не считать случайных задержаний милиции, меня оберегало то, что я спокойно воспринимал одиночество с самых ранних своих лет – буквально с дошколных. Я и тогда не был мальчишкой стаи. Во мне, в моей душе существовала потребность уединения, в ней вызревал индивидуализм не против кого-то, не в смысле гордыни (мол, вот я какой особенный), нет, но мне почему-то было уютнее одному, чем в толпе. Уже после армии, в журнале «Литературное обозрение» я прочитал в последнем интервью кинорежиссёра Ларисы Шепитько, данного перед её трагической гибелью, что она нашла собеседника сама в себе. Примерно как-то так мне запомнилась её мысль. И я воскликнул в себе – так вот в чём дело! Мне тоже никогда не было скучно самим с собой. В одиночестве легче всё оценивалось, легче размышлялось, легче узнавался мир в той части, которая была необходимо лично мне. Намного позже, после шестидесяти лет я попытался осмыслить то своё состояние в небольшой повести «Печаль и радость сердца моего». Тут я обратился непосредственно к собственной биографии. Хотя в художественном образе впервые прикоснулся к теме особого мира ребёнка ещё в повествовании из шести рассказов «Колька». Это уж совсем давно случилось – в середине восьмидесятых годов прошлого века.
И ещё одна особенность моего детства – непрерывное чтение книг. И это при том, что хоть тогда, хоть сейчас я читаю довольно медленно. С первых классов в школе я уже был записан в центральную городскую библиотеку. Книга была со мной в классе и на перемене. Мне трудно объяснить, откуда эта тяга к чтению появилась во мне. Дома был шкаф с книгами, но я не думаю, что только это сыграло главную роль. Тут какое-то решение произошло свыше – так мне кажется. И до сегодняшнего срока я не представляю себя без чтения.
Тогда вы, наверно, можете объяснить, какие авторы повлияли на ваше желание писать и размышлять о жизни в эпистолярном стиле? Какие книги вашей юности ошеломили вас?
Ошеломили – это уж совсем сильно сказано. Нет, ошеломления не было, но были писательские открытия, которые захватывали моё внимание. В первую очередь это Фёдор Михайлович Достоевский и Лев Николаевич Толстой. От их книг я не могу уйти и сейчас. Понимаю, что они останутся со мной до скончания моего земного срока. Одно время я прочитал всего Максима Горького, всю его прозу, и не только. Правда, за исключением эпопеи «Жизнь Клима Самгина». Видимо, эта книга пугала свои объёмом. Да и многое в ней было бы для меня тогда непонятным. Этот роман я прочитал позже с неотрывным вниманием. Был период, когда опять же перед армией попал под очарование повестей Владимира Тендрякова, и тоже все их прочитал. Это не значит, что мне были чужды произведения других авторов. Я точно так же прочитал всего Юрия Нагибина, все его рассказы и повести. Закончил уже в зрелом возрасте книгой его дневников. С другой стороны был увлечён очерками Василия Пескова. Уже как новинки читал произведения Василия Белова и Валентина Распутина, Виктора Астафьева и Василя Быкова, не пропускал Юрия Трифонова и Анатолия Кима, Юрия Бондарева и Владимира Солоухина, Юрия Казакова и Константина Паустовского… Всё разнообразие русской литературу советского периода невозможно перечислить за один раз. Сколько было разных взглядов и направлений, сколько стилистических поисков и поисков тем. Конечно, хватало и всякого проходящего ширпотреба, который приходилось читать то по незнанию, то по обязанности (писал рецензии в местную вечернюю газету «Горьковский рабочий»), то по желанию познакомиться с незнакомым автором. Но довольно выходило и самой достойной литературы. И это я говорю только о художественной. А была же ещё критика и литературоведение, популярные научные издания, биографии… Я, честно говоря, не представляю, как многие люди живут без чтения книг. Это же так обедняет человеческое существование, так сужает мировоззрение, понимание мира, истории, географии… В советское время выходила великолепно переведённая иностранная литература. Поэтому я не могу сказать, что какие-то отдельные книги меня ошеломили. Меня ошеломил и вобрал в себя полностью мир литературы. И русской, и зарубежной. Но в первую очередь – русской. Я, кстати, в советское время читал и то, что считалось запретным, не переиздавалось с дореволюционных времён (например «Выбранные места из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя, роман «На ножах» Н.С. Лескова…) Потому что открыл, что все эти запретные книги свободно можно купить в антикварном отделе. И стоили то они не так дорого.
Как появились ваши первые публикации? Как вы поняли, что станете писателем?
Тяга к писательству явно обозначилась перед уходом в Советскую Армию. Я начал пытаться записывать какие-то тексты, впечатления от увиденного и пережитого, и с мучительной тоской осознал, что у меня ничего не получается. Оказалось, что слово, так легко читаемое в чужих текстах, совершенно непослушно мне. Из-под моей шариковой ручки оно выходило корявым, мёртвым, абсолютно безжизненным и, главное, некрасивым. Я это понимал и был просто в отчаянии. Видимо, большой опыт чтения хорошей литературы уже выработал во мне определённый вкус восприятия художественного текста. Конечно, все опыты с писательством я бросил – не дано, так не дано. Я тогда в полной мере не знал – чтобы начать хорошо писать, нужно много и напряжённо трудиться. Нужно учиться. Нужно слушать замечания и наставления профессионалов. В литературе на самом первом этапе, на мой взгляд, вообще невозможно обойтись без наставничества, без нахождения в писательской среде, без того, чтобы кто-то читал твои рукописи и делал болезненные (ой как это всегда было «против шерсти), но необходимые замечания, поправки, давал объяснения.
В этой связи сейчас я вспомнил такой случай. Как-то я написал очерк, который шёл в коллективный сборник местных молодых писателей. Мой старший товарищ и учитель, писатель Валентин Арсеньевич Николаев, редактируя мою рукопись при подготовке к публикации, сильно её поправил. К тому времени я уже много публиковался в местных газетах, и потому несколько излишне горячо начал возмущаться случившимся – ведь очерк уже ушёл в производство в том виде, в каком его подготовил Николаев. На мою словесную тираду, Валентин Арсеньевич спокойно ответил: «Ты не горячись, сохрани эти страницы и вернись к ним лет через пять и поймёшь, кто из нас прав». И действительно: мне пришлось этот очерк дважды вставлять в свои книги уже в двухтысячных годах, спустя более тридцати лет после нашего разговора с учителем, и я видел (по тем сохранившимся страницам, где была его правка) что Николаев в девяносто девяти случаев из ста оказался прав. Вот что значит учёба в литературе, в литературном труде. Поэтому я сейчас не понимаю тех «писателей», которые печатают в типографиях свои книжки, раздают их знакомым и незнакомым, пытаются (и зачастую пробиваются) в члены Союза писателей России, при этом не понимают, что их не то что в профессиональный союз, их по настоящему в кружок при ЖЭКе не стоит брать – так плохо, без знания дела они написали свои вирши. Ну да это другая и очень болезненная тема.
А моя первая публикация появилась во время службы в армии. Я как-то неожиданно, почти на спор со своим товарищем, венгром из Тернополя, написал две заметки, отослал их в редакцию окружной газеты и напрочь о них забыл. Когда же увидел напечатанными, увидел, что под небольшими типографскими текстами стоит моя фамилия – вот это, пожалуй, да – было потрясение. С тех времён, с 1977 года и писать, и печататься я уже не переставал.
О чём вы писали в армейскую газету "На боевом посту"? Случались ли необычные или забавные истории?
Да само то, что я писал и публиковался – было забавным. Я же совершенно не понимал, что такое печатное слово в газете. Ведь это прочитает не только твой друг, но и как минимум десятки тысяч других солдат и офицеров, среди которых может быть и высшее командование Московского округа ПВО. Я писал и считал по глупости, что это личное моё дело, что этого никто из окружающих об этом не знает. Хотя ведь и в нашу часть сколько-то экземпляров «На боевом посту» приходило. И мне об этом никто – ни солдаты, ни офицеры не говорили. Только когда комбат, в очередной раз устраивая мне выволочку, проронил: «Он ещё и в газету пишет», меня вдруг осенило – он же всё знает!
Но главное, я сочинил в армии несколько рассказов, которые по качеству, по моей оценке, были никуда не годными, однако я впервые прошёл весь задуманный сюжет от начала и до конца. Всё-таки это были первые победы. Потому вернувшись на гражданку, я писал уже довольно смело, не ощущая того страха, который мною овладевал два года назад. Всё-таки какой-то опыт я уже приобрёл. Кстати, в обзорах газеты корреспонденций военкоров (а я уже публиковал и довольно большие статьи, и репортажи) мне впервые делали профессиональные замечания. Это была первая печатная критика. Но вообще, опять же, сошлюсь на свою повесть «Гауптвахта». Там я о своём армейском литературном опыте рассказал более подробно. Конечно – с иронией. По-прошествии времени многое воспринимается из своей молодости с некой снисходительной ухмылкой.
Как пришла идея создания собственного журнала? Каким вы видели своё детище? Журналу уже двадцать пять лет. Кто из авторов вам особо запомнился и почему?
Ну, до этого прошла большая литературная жизнь. Был в феврале 1994 года приём в члены Союза писателей России по рекомендации Валентина Григорьевича Распутина, Михаила Петровича Лобанова, Семёна Ивановича Шуртакова. В этот период много чего происходило в моей жизни – времена-то были какие! Их и вспоминать-то невозможно без содрогания. Хотя, я слышал от некоторых, что девяностые годы для них были удачливые и даже весёлые. Ну уж это я не знаю. Тут нужно не иметь сердца или вовсе себя не чувствовать хоть как-то причастным к истории родной страны. Несмотря на все катаклизмы, которые происходили вокруг (полное ограбление граждан, всех их сбережений; расстрел в центре Москвы парламента; страшная и жестокая война в Чечне; террор по всей России; разгул криминала и открытого бандитизма) о литературном труде я не забывал, хотя занимался им урывками.
Многое в душе накипело, о чём хотелось рассказать, поделиться с другими, выяснить для себя – а где? Какие-то мои острые статьи проходили в областной газете. Но главное, конечно, то, что провинциальная литературная среда по своим задачам в общественном отношении была крайне инертна, безразлична, труслива. Край желания – опубликовать стишок в альманахе. Вот тогда и встал вопрос – если ты хочешь говорить о том, что считаешь для себя главном, тогда создавай свой орган печати. Так возник сначала альманах «Вертикаль», а затем литературно-художественный журнал «Вертикаль. ХХI век». И он сразу в местной среде пришёлся «не по вкусу». Никто меня не поддержал (в отличии от друзей-журналистов, они сразу возложили на новое издание большие надежды), напротив, я почувствовал вражду. Потому в конце второго года издания я понял, что нужно выходить на общение с серьёзными писателями. Но с чего начинать? Я обратился к Василию Белову, Валентину Распутину, критику Николаю Переяслову, который густо публиковался в те годы в «Литературной газете». Через Николая в первую очередь и стал расширяться круг наших всероссийских авторов.
Вы спрашиваете, кто из авторов особенно запомнился. Знаете, для меня все дороги, кто со мной прошёл этот долгий путь. Мне греет душу, что целый ряда писательских биографий состоялись благодаря журналу и издательству «Вертикаль. ХХI век». Пусть это не громкие имена, но они выросли, собрались и оставили свой след в литературе. По мне, так это очень важно. Конечно, я чрезвычайно ценил и ценю сотрудничество с журналом Василия Белова, Юрия Бондарева, Валентина Курбатова, Валентина Распутина – эти классики русской литературы ушли в мир иной, но их публикации остались в истории «Вертикали».
Вы работаете в редком жанре литературной беседы. Какие именно беседы произвели на вас неизгладимое впечатление? Какие убеждения ваших собеседников вас удивили?
Беседы – это всё та же жажда познания чего-то нового. Я их проводил и провожу исключительно для своего журнала. Хотя одновременно и публиковал во многих других изданиях. Трудно какие-то тексты выделить особенно, потому что большинство из моих собеседников – люди самостоятельно мыслящие, самостоятельно оценивающие события, происходившие и происходящие в стране и мире, в сфере их научной, политической, общественной или творческой деятельности. Хотя, конечно, есть более яркие личности, чем прочие по своему жизненному опыту, по глубине анализа. Не знаю, можно ли так оценивать людей, потому что каждый человек уникален, каждый – это особый мир. Но всё-таки… Вот проводил я ряд бесед с поэтом, публицистом, создателем «Исторической газеты» и фонда М.Ю. Лермонтова, лауреатом Государственной премии РСФСР Анатолием Парпарой. Мы оба знаем то, что происходило в русской литературе в шестидесятые-восьмидесятые года прошлого века. Но я это знаю из книг, а он – как непосредственный участник событий, как руководитель отдела поэзии журнала «Москва». Я знал, что спросить у Анатолия Анатольевича, а он – что рассказать. И получился, на мой взгляд, ценнейший материал для будущих историков и литературоведов, которые станут когда-то изучать и наше время. То же можно сказать и о беседах с писателем Юрием Васильевичем Бондаревым, с политиком и учёным Владимиром Павловичем Полевановым, с геологом Алексеем Марковичем Коломийцем, адмиралом Игорем Владимировичем Касатоновым, художником Виктором Григорьевичем Калининым, скульптором Дионисио Гарсией... Тут можно перечислять и перечислять. Все они открывали для меня нечто новое, удивительное, неожиданное. Ведь главное ни с кем ты разговариваешь, а что ты хочешь у собеседника спросить. Ты должен быть сам в теме происходящего общения, должен быть интересен противоположной стороне. Заинтересованность в общении должна возникать обоюдно, тогда общение перерастает в нечто большее, чем интервью. Возникает обоюдная приязнь, располагающая к откровенности. Кстати, понимая это, я тактично не всё узнанное передаю на бумагу. Не думаю, что содержание моих книг бесед «Возвращение», «В предчувствии апокалипсиса», «Записки истерзанного времени» от этого пострадало.
Конечно, какие-то узнанные факты произвели на меня особенное впечатление. Например, В.П. Полеванов в беседе, посвящённой самому началу девяностых годов, когда происходили события противостояния Б.Н. Ельцина с парламентом России, рассказал, что после назначения его губернатором Амурской области, он нашёл на рабочем столе бывшего губернатора списки тех, кого следовало расстрелять. Бумага пришла из Москвы. Этот момент в нашей беседе вызвал у части читателей возражения и сомнения в достоверности. Мне пришлось ещё дважды при наших встречах спрашивать у Владимира Павловича – так ли это было? И неизменно на свой вопрос я получал утвердительный ответ. Он же впервые мне рассказал, что став первым вице-премьером в правительстве РФ обнаружил - всей нашей приватизацией руководили американские представители. По сути они безжалостно грабили нашу страну.
Адмирал Касатонов поделился тем, как спас для России её Черноморский флот. Это были драматические события. Игорь Владимирович понимал, что и его жизни угрожает опасность – достаточно было устранить командующего, и проблема для Украины была бы решена. Но адмирал чувствовал за собой поддержку Севастополя, и в первую очередь, как часто и было в нашей истории, жён моряков, женщин, переживающих за свои семьи, за детей.
А вообще я благодарен судьбе за предоставленную возможность общения с такими неординарными, выдающимися людьми.
Насколько автобиографичны ваши очерки и рассказы? Какие работы вы посоветовали бы почитать человеку, впервые знакомящемуся с вашим творчеством?
У писателя все произведения отчасти и биографичны, и плод его воображения, фантазии, переживания. Например, мои повести «И воздастся по делам нашим», «Сезон», «Лестница», «Шумело море» никогда, наверно, не были бы написаны, если бы я не родился в Сибири, не побывал у старателей Урала, не помнил дома, оставшиеся ещё от старой Нижегородской ярмарки, не гостил у друга в Дербенте… Внешнее даёт толчок к писательству. Внутреннее – рождает героев, которые начинают каким-то мистическим образом самостоятельно жить в твоём сознании, в твоей душе. И уже они ведут повествование, а не ты. Раньше меня удивляло, что люди, прочитавшие мои рассказы или повести спрашивали об их героях, как о живых людях. И когда приходилось объяснять, что я их выдумал – или не верили, или обижались на меня, как на обманщика. Мол, мы тебе поверили, а оказывается этого ничего нет, всё вымысел. Всё-таки, по всей видимости, подобное происходит из-за того, что читатели начинали сопереживать мною рождённым героям. Это высокая оценка всякому написанному произведению.
Но есть, конечно, и абсолютно достоверные тексты. В первую очередь мои охотничьи очерки «На острове», «Птицы над нами», «Ветлуга», «О Волге, радости и боли нашей», «Путешествие к мечте», «Шелехов». Или всё та же повесть «Печаль и радость сердца моего», о которой я уже упоминал. Это художественные произведения, но написаны на фактическом материале. Хотя их и называют чаще всего не очерками, а рассказами. Вообще художественно-биографическая проза всегда была в русской литературе: тут примеров множество – от Аксакова и Толстого до Солоухина и Белова.
Художественный метод в описании фактических событий позволяет глубже в них погрузиться, рассказать читателю, что предшествовало описанным событиям и одновременно предуведомить, что может последовать в дальнейшем. Передать психологическое, духовное состояние героя. Поэтому, если кто-то хочет больше узнать о каком-то авторе, то не следует разделять его произведения на документальные и чисто художественные. Нужно обращаться к его творчеству целиком. И тогда для всякого заинтересованного читателя многое откроется. Если нет – можно с лёгкой душой отложить книгу в сторону. Значит – это не ваш автор.
Какие из полученных премий вам наиболее дороги? И почему?
Премии – вещь приятная, но эта приятность кратковременная. Тут имеет главное значение то, какой твой труд отмечается. Например, я дважды получал областные литературные премии губернатора имени М. Горького. Но они не трогали меня так, как премии Нижнего Новгорода, потому что ими отмечались важные для моего самосознания и гражданской позиции публицистические книги «Сопротивление нелюбви» и «Обретение России». Если учесть, что это было в начале нулевых годов нынешнего века – то многое становится ясным.
Премии и награды не могут быть самоцелью. Но когда ими отмечается какой-то конкретный твой труд, особо дорогой и важный для тебя – это укрепляет в дальнейшей работе. Конечно, помнится первая серьёзная премия (ныне уже не существующая) «Хрустальная роза Виктора Розова». Помнится Международная премия имени М.А. Шолохова тем, что мои книги одобрил председатель премии Юрий Бондарев. Когда я только мечтал о литературном труде, Юрий Васильевич с повестями «Батальоны просят огне», «Последние залпы», романами «Горячий снег», «Берег», «Выбор» уже навсегда вошёл в историю русской литературы. И вдруг такое событие. Это запоминается навсегда. После мы уже более тесно, не на официальном уровне не единожды при разных обстоятельствах встречались с писателем, я записал с ним три беседы. Это всегда были откровенные и глубокие разговоры.
Дорога для меня и премия имени Святого Благоверного князя Александра Невского, вручённая в Санкт-Петербурге в Александро-Невской Лавре, потому что ею, как и государственной наградой – Медалью Пушкина – отмечен мой труд по изданию журнала «Вертикаль. ХХI век». Отмечено дело, которое стало смыслом моей жизни.
Но повторю – смысл в получении награды есть только тогда, когда это не становится самоцелью, а является закономерным итогом твоего труда, того, чему ты отдал свои духовные силы, свои помыслы и переживания.
Как-то вы сказали: "Литература подобна озоновому слою земли". А какова роль литературы в наше время клипового мышления? Есть ли у литературы будущее?
Без своей литературы нация перестаёт существовать, она погибает. Когда в одном из интервью я сравнил литературу с озоновым слоем земли, то имел в виду, что как этот слой охраняет физическую жизнь на земле, так и литература сохраняет жизнь духовную. И то и другое для нас незаметны, существование их воспринимается как само собой разумеющееся. Но только стоит начать этим слоям истощаться, как с жизнью народов происходить что-то гибельное. Не так давно мы в «Вертикали» опубликовали, на мой взгляд, интереснейший тест перевода с сербского языка Миле Медича «Завещания Стефана Немани». Там есть какое высказывание, касающееся национальной литературе: «Народ, не имеющий своих книг и своего письма, своих книгописцев и своих книголюбов, не может называться народом... что народ не может сделать мечом и оралом, может книгой и писалом. Борозды, оставляемые писалом из сухого тростника или лёгкого пера орлиного, гораздо глубже оставляемых оралом и мечом. Говорить — значит проходить, писать — значит остаться. Народ без своих книгописателей и книголюбов не имеет своей истории в прошлом и жизни в будущем. Мы иногда бывали записаны чужой рукой в чужих книгах и чужим письмом. А перо в чужой руке опаснее меча. Мы станем народом, когда своей рукой запишем себя в своих книгах, своим языком и своим письмом. Хороший книгописец дороже трёх яростных воевод и трёх больших городов. Хороший воевода может взять любой город, другой может его отобрать. Книгу же никому и никогда не покорить — многие земли и города сберегла книга в своей твёрдой обложке». В нашем ли Отечестве этого не знать! Мне кажется, это очень точная оценка значения литературы для национального сознания и государственного сбережения.
Задавала вопросы Виктория Старикова
«Литературные знакомства» № 5 (116) 2026 г.
Сдобняков Валерий Викторович родился в 1957 году в Красноярском крае. Член Союза писателей России и Союза журналистов России. Основатель и главный редактор литературно-художественного журнала «Вертикаль. ХХI век». Свои произведения публиковал во многих периодических изданиях России и за рубежом. Автор почти сорока книг прозы, публицистики, критики. Лауреат всероссийских литературных премий: «Хрустальная роза Виктора Розова» (Москва). «Белуха» им. Гребенщикова» (Барнаул), имени Александра Невского (С-Петербург), имени Н.И. Рыленкова (Смоленск), Международной премии им. М.А. Шолохова (Москва), Международного литературного славянского форума Золотой Витязь (Бронзовая статуэтка), Международной российско-сербской литературной премии имени Ф.М. Достоевского и целого ряда других. Указом Президентом РФ награждён государственными наградами – медалью Пушкина, «В память 800-летия Нижнего Новгорода», распоряжением Президентом РФ за редактирование журнала «Вертикаль. ХХI век» ему вручена «Благодарность Президента РФ». Отмечен Почётной грамотой Нижегородской области и Почётным знаком главы города Нижнего Новгорода. Действительный член, академик Международной академик культуры и искусства. Живёт в Нижнем Новгороде.
