Создатель русского национального театра

Александр Николаевич Островский родился в Москве (31 марта / 13 апреля1823 года в семье судейского чиновника. Получив хорошее домашнее образование, некоторое время учился на юридическом факультете Московского университета, но курса не окончил; служил чиновником в судебных учреждениях.

Известный русский писатель И.А. Гончаров так оценивал заслуги А.Н. Островского в создании русского театра: «Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас мы, русские, можем с гордостью сказать: «У нас есть свой русский, национальный театр». Он, по справедливости, должен называться: „Театр Островского“».

В письмах Гоголя отсутствуют какие-либо прямые отзывы о драматурге. Зафиксирована положительная оценка Гоголем пьесы А.Н. Островского «Семейная картина»[i]. 3 декабря 1849 года писатель присутствовал на чтении Островским в Москве, в доме историка М.П. Погодина своей комедии «Банкрут». Приехав с опозданием, Гоголь внимательно слушал пьесу: После чтения он не проронил ни слова. Графиня Евдокия Петровна. Ростопчина подошла к нему и спросила: «Что вы скажете, Николай Васильевич?».

 – «Хорошо, – отвечал он, – но видна некоторая неопытность в приемах. Вот этот акт нужно бы подлиннее, а этот покороче. Эти законы узнаются после, и в непреложность их не сейчас начинаешь верить».

Историк и публицист Николай Берг вспоминает, что Гоголь к Островскому, «сколько могу припомнить, не подходил ни разу. После, однако, я имел случай не раз заметить, что Гоголь ценит его талант и считает его между московскими литераторами самым талантливым»[ii].

Сохранился отзыв Гоголя (в записи одного из его знакомых, студента Московского университета Дмитрия Малиновского), с некоторыми критическими замечаниями о комедии «Свои люди – сочтемся!»:

«По моему мнению, автор сделал в своей пьесе то упущение, что старик отец в последнем акте вдруг без всякого ведома и ожидания читателя и зрителя является узником. Я на месте автора предпоследнее действие непременно окончил бы тем, что приходят и берут старика в тюрьму. Тогда и зритель и читатель были бы ощутительно приготовлены к силе последнего акта»[iii].

В записке, оставленной Гоголем, которого Евдокия Ростопчина познакомила с написанным Островским в апреле 1850 года письмом к попечителю Московского учебного округа В.И. Назимову по поводу пьесы «Свои люди – сочтемся!», содержится поддержка Островского:

«Самое главное, что есть талант, а он везде слышен»[iv]. По замечанию биографа, В.Я. Лакшина, эту записку драматург «хранил среди своих бумаг до самой смерти как величайшую драгоценность».

А.Н. Островский был среди приглашенных гостей 9 мая 1850 года, в Николин день, на именинном обеде Гоголя в саду М.П. Погодина на Девичьем поле. На похоронах Гоголя Островский нес гроб с телом писателя[v].. По восп. Л. Новского, О. считал Г. гением, «который является, может быть, раз в тысячелетие, талант именно общечеловеческий: его Плюшкин, его Собакевич, Хлестаков – все это не столько русские типы данного времени, сколько вечные образцы общечеловеческих страстей и характеров. Этот талант – бриллиант, но редкий, это ненормальный талант, совершенно вне общелитературного развития»[vi].

Прямое воздействие Гоголя заметно лишь в ранних опытах молодого Островского, учившегося у него вниманию к обыкновенным и повседневным формам действительности и усваивавшего гоголевскую традицию, преломленную в практике натуральной школы. Главное отличие между пьесами обоих драматургов в том, что у Гоголя порок разоблачается в его внутренней несостоятельности, тогда как у Островского всегда присутствует страдающая жертва порока, оказывающего губительное воздействие на жизнь других людей. Отсюда различное место смеха у Гоголя и Островского. Там, где Гоголь не выходит за пределы комического освещения, изображая мелочность и ничтожество интересов, Островский открывает драматические и трагические коллизии, когда порок предстает в другом свете.

Примечания: