Аристократически-изысканный, тонкий Флоризель: словно Даль был природным аристократом; принц, обладающий феноменальной интуиций и разнообразными познаниями, красиво проходящий лабиринтами бытия.
Даль, прячущийся в алкоголь.
Вибрирующе-нервный, читающий Лермонтова, как мало кто умел, словно подчёркивающий мистическую составляющую сумрачного, величественного словесного гения…
Даль – сказок: словно по-новому находящий себя в них: задорный и лукавый - бравый солдат, можно спрятаться от жизни, не прибегая к алкоголю.
Даль собственной поэзии: порой прошитой иглами такого онтологического одиночества, что страшно делается:
Больно на солнце смотреть,
Проводами оно перечеркнуто.
Паутина.
И люди как мухи.
Люди-мухи,
Лица черны.
Мука.
Отрывисты речи.
Жужжанье.
Несвязность слов.
Молчанье.
Спуски, подъемы -
Серый бетон.
Одиночество - такое красное
И воспаленное, как это солнце…
Даль – шут из Лира: лучший шут мира: изломанный и мудрый, в маске шутовства - философ глобального смысла.
Всем играет: всем же и проживает невозможную роль.
В стихотворение вспыхивает счастье невозможного: зажечь сигарету от солнца – прерогатива мечтательного подростка:
Комната моя подобна клетке.
Солнце руку сунуло в оконце.
Чтоб мираж увидеть очень редкий,
Сигарету я зажёг от солнца.
Я хочу курить. Я не хочу работать.
В Дале до конца слоилось нечто подростковое, будто это – знак подлинности, не-вырастание, не за чем, в косности взрослости теряется ощущение чуда.
Даль в «Жене, Женечке и «катюше»: мера естественности, как высшая марка мастерства: растворение в оном.
Даль поэзии – навсегда, до конца:
На холсте пейзаж намалёван,
Кровь струится в поддельной реке,
Под раскрашенным деревом клоун
Одиноко мелькнул вдалеке.
Даль – алкогольных срывов, гусарских загулов, великолепного безумия, отправляющего в параллельный мир, из которого наш виден под янтарной плёнкой.
Даль – всего-всего-всего: остающийся загадкой – навсегда.
