У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.
Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
Сказать прости родному дому!
И.А. Бунин
Наше «студенчество» началось с колхоза. В конце августа зачисленных в Костромской пединститут абитуриентов направили в Палкинский район. Так надолго с родной деревней и с любимым домом я ещё никогда не разлучался. К середине сентября моя тоска стала невыносимой. Дошло до того, что я тихо плакал по ночам, стыдясь ребят и засунув голову под сшитое из цветных лоскутков хозяйское одеяло. Я скучал не только по папе, маме и бабушке. Старый дом, в котором прошли моё детство, отрочество и юность, был хранителем полуторавековой исторической памяти. В детстве, бывало, приду из школы, выучу уроки, нагуляюсь до темноты. А потом с фонарём «Летучая мышь» забираюсь на чердак или в светёлку копаться в рассыпанных повсюду журналах и книгах. В начале советских времён их «спрятали» туда – от греха подальше.
Тут были почти все номера «Нивы» с момента её основания в 1869 г. и до закрытия в сентябре 1918 г. Рядом с «Нивой» – «Родина», «Пробуждение», детский журнал «Жаворонок», «Новая иллюстрация» (здесь отражались в фотографиях и зарисовках все события Первой мировой войны), «Огонёк», «Мир искусства», «Русская мысль»… Были даже сельскохозяйственные журналы, которые выписывали мои предки-священники – воспитатели и просветители крестьян. Три их поколения – прапрадед о. Василий (Вишневский), прадед о. Александр (Лебедев), дед о. Владимир (Лебедев) собирали это книжно-журнальное богатство. Я находил здесь даже мореходную астрономию. Мои двоюродные прадеды Федор, Дмитрий и Александр Вишневские, потомственные почётные граждане России, были каспийскими каботажными моряками, укреплявшими государственные и торговые связи с Персией.
На чердаке я обнаружил три волшебных фонаря разной конфигурации и два ящика стеклянных слайдов-картин к ним. Тематические циклы этих «туманных картин» (так называла их бабушка Вера) были посвящены русской истории (например, военным походам Суворова или событиям Отечественной войны 1812 года), русской живописи, естественнонаучным проблемам. Бабушка рассказывала, что циклы картин по Священной истории, занимавших когда-то ведущее место в этой коллекции, мой дядюшка во время обысков, арестов и преследований 1930-х годов растолок пестом в мелкое крошево в погребной яме за домом. Всю богословскую литературу, собранную в доме за два столетия, в 1930-е годы старшие сыновья, Николай с Серафимом, уничтожили. Но однажды на чердаке я откопал 12 томов нотных богослужебных книг, завёрнутых в холстину и припрятанных в укромном месте под светёлкой. Боялись преследований.
Домой! Домой! В колхозной конторе висела карта Костромской области, и я с тайной надеждой стал изучать её, прикидывая расстояние от села Котельникова до моего дома в селе Светлое. По прямой линии получалось около пятидесяти пяти километров. Значит, с петляниями дорожными выйдет за шестьдесят. На еженедельных дорогах «за аттестатом зрелости» в течение трёх лет я надёжно выверил скорость долгого, умеренного хождения – четыре километра в час: «Значит, если я выйду в восемь часов утра, то к 12-ти ночи буду дома! А погода в середине сентября 1957 года наладилась тёплая, летняя: светило яркое солнце, температура поднималась до 25–30 градусов.
Утром, в семь часов, я пихнул в рюкзачок полбуханки чёрного хлеба и завёрнутого в газету, сморщенного в кулачок цыплёнка, которого достал из чугунка, стоявшего на загнётке. Потом я связал шнурками свои стоптанные ботинки, повесил их на плечо. Путь я держал в большое село Трифон, расположенное при впадении речки Саха в реку Кусь. Это были древние исторические места! С начала XVII века село Трифон прославилось своей деревянной церковью «мученика Трифона реке Сахе». Оно и названо было по имени этого святого. В 1826 году здесь, на месте деревянного, построили каменный храм Сретения Господня с трехярусной колокольней и с приделами Николая Чудотворца и мученика Трифона. Село было связано с фамилиями многих именитых людей России. По переписи 1628 года здешние земли принадлежали помещикам Кадниковым, Перелёшиным, Шиповым и «ротмистру немецкому Денису Петровичу Фон-Висину», предку писателя Д. И. Фонвизина.
А река Кусь и Кусьская волость с XV века стали местом кровопролитных битв московских князей с татарами, которые своими набегами грабили русские волости. Летописи сообщали: «В лето 1468 г. на вербной неделе взяша казанские татарове волости в Костромских Кусь и множество полону взяша, а иных изсекоша, князь же Иван Стрига-Оболенский ходил за ними и до Унже и не достижа их».
«Лето 1536 г. приходили казанские люди многие на костромские места и на галицкие, и князь великий послал воевод своих Михаила Сабурова да князя Петра Пёстрого-Засекина. И воеводы сошлись с казанцами на Куси на речке, и казанские люди много людей великого князя побили, и князя Петра да Меньшика Полева убили и многих детей боярских побили».
Местность эта была в далёком прошлом ключевой частью Казанского оборонительного рубежа, призванного защищать от набегов татар северо-восточную границу Московского царства. Память о пребывании здесь татар осталась в названиях окрестных деревень Ханово, Татаркино, а вблизи села Боговское находили кольчуги, мечи и другие части вооружения воинов.
Шёл я, руководствуясь мудростью русской пословицы – «язык до Киева доведёт». Дойдя к полудню до Трифона, позволил себе отдых, посвятив его расспросам местных жителей, как мне попасть в деревню Займище Игодовского района, располагавшейся в полутора километрах от деревни Макарово, в земской школе которой моя бабушка Вера в 1910–1911 учебном году начинала своё педагогическое поприще.
В ответ на мои вопросы местные жители только плечами пожимали. Но нашёлся один старичок, который поведал мне, что сохранилась в дремучем лесу старая тележная дорога на Займище, местами заросшая кустарником: «Тянется она по этой лесной “хрюмине” целых пятнадцать вёрст. И не встречается на ней никакого жилья. Место тут гиблое и глухое. Мил человек, не ходи ты по ней: собьёшься, заблудишься и пропадёшь ни за грош! Давно уж по этой дороге никто не ходит и не ездит. Возвращайся-ко назад. Так-то лучше будет!»
Испугать лесной глухоманью меня, охотника и неутомимого ходока, деду не удалось. Не внял я его предупреждениям и вскоре нырнул в бездонное лесное море. К счастью, день был солнечный, я знал направление и в случае потери дороги рассчитывал идти по азимуту с надеждой вынырнуть к Займищенским полям и лугам. О том, как я шёл, могут передать любимые мною страницы Тургенева, который в рассказе «Поездка в Полесье» показал властное воздействие лесной стихии на одинокого, погрузившегося в её пучины человека:
«Лес, в который я вступил, был чрезвычайно стар. Не знаю, бродили ли по нему татары, но русские воры или литовские люди смутного времени уже, наверное, могли скрываться в его захолустьях. В почтительном расстоянии друг от друга поднимались могучие сосны громадными, слегка искривлёнными столбами бледно-жёлтого цвета; между ними стояли, вытянувшись в струнку, другие, помоложе. Зеленоватый мох, весь усеянный мёртвыми иглами, покрывал землю; голубика росла сплошными кустами; крепкий запах её ягод, подобный запаху выхухоли, стеснял дыхание. Солнце не могло пробиться сквозь высокий намёт сосновых ветвей; но в лесу было всё-таки душно и не темно; как крупные капли пота, выступала и тихо ползла вниз тяжёлая, прозрачная смола по грубой коре деревьев. Неподвижный воздух без тени и без света грел лицо. Всё молчало; даже шагов моих не было слышно; я шёл по мху, как по ковру, бесшумно, словно тень; под моими ногами даже хворостинка не трещала.
Длинными сплошными уступами разбегались передо мною далее синеющие громады хвойного леса; кой-где лишь пестрели зелёными пятнами небольшие берёзовые рощи; весь кругозор был охвачен бором; нигде не белела церковь, не светлели поля – всё деревья да деревья, всё зубчатые верхушки – и тонкий, тусклый туман, вечный туман висел вдали над ними. Чем-то величавым веяло на меня со всех краёв небосклона; помню, большие белые тучи плыли мимо, тихо и высоко, и тёплый сентябрьский день лежал недвижно на безмолвной земле.
Солнечные лучи ярко освещали верхушки деревьев и, рассыпаясь по ветвям, лишь кое-где достигали до земли побледневшими полосами и пятнами. Птиц почти не было слышно – они не любят больших лесов; только по временам раздавался заунывный, троекратный возглас удода да сердитый крик ореховки или сойки… Иногда деревья редели, расступались, впереди светлело, невидимый ручеёк мирно болтал переливчатыми и гулкими звуками, как будто втекая в пустую бутылку; а там вдруг дорогу перегораживала недавно обрушившаяся береза, и лес стоял кругом до того старый, высокий и дремучий, что даже воздух казался спёртым. Местами по обеим сторонам расстилалось лесное болото, всё зелёное и тёмное, всё покрытое тростниками и мелким ольшаником…
Чем дальше я подвигался, тем глуше и тише становилось вокруг. В бору всегда тихо: только идёт там высоко над головою какой-то долгий ропот и сдержанный гул по верхушкам... Идёшь, идёшь, не перестаёт эта вечная лесная молвь, и начинает сердце ныть понемногу, и хочется выйти поскорей на простор, на свет, хочется вздохнуть полной грудью – давит эта пахучая сырость и гниль...»
Так я шёл час, два, три, внимательно вглядываясь в покрытые рыжеватой травкой тележные колеи, ныряющие в тёмные, прозрачные лужи, а потом предательски ускользающие из глаз. Временами они исчезали вовсе, тонули в сырых травянистых ложбинах. Оставалось идти наугад, доверяясь чутью и с каждым шагом испытывая нараставшую в груди тревогу и дрожь.
Иногда на месте старой дороги начинались сплошные заросли, тянулись кусты ивняка вперемежку с плотными гнёздами ольховых кустов. Приходилось сворачивать в сторону и пробираться по кромке этой прихотливо вьющейся зелёной ленты.
В глухих местах дремучего бора дорога освобождалась от зарослей, обнажала своё древнее, первозданное нутро. Тележные колёса укатали здесь своей тяжестью сухую, песчаную почву, обнажили причудливо изогнутые корни вековых сосен.
Когда борина кончалась, дорога вползала в густые и непролазные, заросшие молодняком вырубки. Вновь появлялась опасность сбиться с пути, потеряться. Порою я натыкался на загадочные распутья, дорожные колеи разбегались в разные стороны. Выбор пути совершался тогда наугад.
Лес был для меня с детских лет живым существом, не равнодушным к человеку. Верилось, что живёт в нём какая-то добрая и разумная душа, что из сочувствия к затерявшемуся в нём путнику она проникнется состраданием и подскажет выход. Только нельзя паниковать, нельзя давать волю набегающему страху: нужно самоотверженно доверяться лесной стихии, которая вынесет тебя к намеченной цели, сбережёт и спасёт.
Так-то оно так! Но время идёт, ноги мои устали от бездорожья, а лес и не думает кончаться. Растаяли и пропали куда-то спасительные тележные колеи. Кажется, дорогу я совсем потерял, растерялся и панически продирался теперь напролом сквозь хвойный молодняк, буйно разросшийся под строевыми берёзами. Сколько же километров я прошёл? По-видимому, не менее шестнадцати, если судить по времени – четыре с половиной часа прошло с тех пор, как под Трифоном попал я в дремучие лесные объятья. Где я? Найду ли выход? Только бы не отдаться губительной панике, только бы сохранить присутствие духа!
Между тем, предательский страх начинал понемногу охватывать меня.
И когда пришло отчаяние, когда навернулись на глаза непрошеные слёзы, вдруг спасительная надежда блеснула тонким солнечным лучиком. Что это такое? Что это мне послышалось вдруг в лесу? Я остановился, чтобы перевести дух, прислушался – и улыбнулся, облегчённо вздохнув полной грудью. В ветвях высоких берез раздавался нежный, малиновый звон.
Радость моя светлая, детская, далёкая! Это звенели маленькие синички, которые ранней осенью собираются в стаи и очищают деревья от вредных личинок, облетая деревенские околицы и лесные опушки. Это те самые «слепыши», на которых мы в детстве охотились с луком и стрелами. Значит, близок выход из леса, значит, где-то рядом затаилось человеческое жильё.
Я ускорил шаги – и вскоре вынырнул из лесной опушки на хлебное поле, в дальнем конце которого сквозь голубое дрожащее марево проступила вереница крестьянских изб. Вот оно, Займище! А рядом – Макарово. Юность моей бабушки Веры!
Облегчённо сбросил я с плеч рюкзачок и в изнеможении упал на полевую обочину. Страх заблудиться, пока я «штурмовал» дремучий лесной волок, заставил меня забыть об усталости, о голоде и жажде. Теперь они заявили о себе разом. Ноги гудели… Босые пятки горели… Ныла спина… Во рту пересохло. Страшно хотелось пить.
Вода оказалась под рукой. В глубокой канавке, вывороченной на кромке поля лемехом тракторного плуга, застыла прохладная, мутноватая влага. Привычно зачерпнув её кепкой, я пил большими, жадными глотками отдающую землёй и кислой болотной затхлостью поржавевшую дождевую воду. Цыплёнок вместе с хлебом исчез из рюкзака. Утолив жажду и голод, я на мгновение забылся, но тут же заставил себя очнуться, сунуть стоптанные пятки в разношенные ботинки, набросить на плечи рюкзачок и тронуться в путь.
На просёлке до Игодова осталось позади большое село Рязаново с земской больницей и Церковью Вознесения Господня, озарилась и погасла слева от меня голубая гладь Половчиновского озера. Долго пылил я непокорными, заплетающимися ногами раскатанную колхозными машинами дорогу. Солнце превратилось в багровый огненный шар и скатилось за зубчатые вершины леса, когда я достиг, наконец, благословенной столицы моего детства – районного центра Игодово.
Чайная «Голубой Дунай» ещё приветливо светилась своими продолговатыми окнами. В моём кармане лежали свёрнутые в трубочку дореформенные рубли. Я купил на них белую булку и стакан горячего чая. Оставшиеся десять-двенадцать километров я уже влачился, а не шёл, тяжко преодолевая толчками сгустившуюся вокруг ночную мглу.
В первом часу ночи я вступил на прогретый за день большой, плоский камень у порога родного дома, припал к его тёплому излучению и, отлежавшись, постучал в запертую дверь. Вышла на стук бабушка, испуганно всплеснула руками: «Юрочка, милый, да откуда ты?! Да что случилось с тобой?!»
Утром неугомонные галки подняли крик на берёзах погоста. Я проснулся в своей светёлке и вышел полураздетым на балкон… Развесистая сосна у алтаря родной церкви; дом Анны Тимофеевны сквозь черёмуховые заросли; орешник и кусты калины справа у овинной ямы; вековая липа… А там, на Горе, за берёзами старого кладбища, – магазин с Ботуновским домом; двухэтажное здание клуба и сельсовета; избы Чернышёвых Адамовых, Касаткиных, Знаменских, Бугровых, окружающие деревенскую площадь, целебный запах родного тополевого сада…
Расспросы и рассказы за утренним завтраком. Упрёки папы с мамой за моё безрассудство. «Как же ты решился, Юра, пуститься в такую дорогу?!» Благословенный день в тёплых объятиях милого дома, в моей родной библиотечной комнате…
А ранним утром следующего дня – расставание и дальняя путина хоть и по освоенному, но такому же рискованному маршруту.
Завёл папа свой мотоцикл и пустился со мной в дальние проводы через Печуры, Лебедево, Игодово, Рязаново, мимо Половчиновского озера – до Займища! Здесь он высадил меня в ольховых кустах у заросшей, непроезжей дороги на Трифон.
Как сейчас вижу хмурое осеннее небо, туманы в низинах. Погода испортилась, похолодало, временами моросил мелкий дождь. «Как же ты пройдёшь по такой глухой дороге, по такому дремучему лесу? Не боишься? Не заблудишься?» – тревожно спрашивал меня папа. Как ему не хотелось отпускать меня в этот опасный путь! Но я заверил, что дорогу знаю теперь твёрдо, не собьюсь…
И не сбился!
В 1962 году мой «поповский» дом сгорел вместе с библиотекой. Глубокий раскол и распад в нашей стране безжалостно прошёлся не только по государственному устройству России, но и по семьям её. Неслучайно, по-видимому, с детских лет запало мне в душу рационально не осознанное, но укоренённое в подсознании ощущение, что задолго до моего рождения обрушилась на родной дом смертельная беда, прошумела беспощадная буря, и что всё в нём несёт на себе печать её роковых потрясений. Это похоже на чувство, которое испытываешь при виде леса, по которому прошёл смерч. Он оставил после себя вывороченные с корнем деревья, сосны с обрезанными вершинами, остовы деревьев, с которых вихрь сорвал вместе с сучьями зелёную листву. Ведь и мои книжные открытия среди «мерзости запустения» совершались на чердаке и были связаны с тщетными попытками устранить разрушительные последствия социальной бури.
Дом хранил в своих стенах память о беспощадной стихии революции, которая пронеслась не только по судьбам, но и по душам живших в нём людей. Было предчувствие, что он ранен смертельно, что не жилец он на этом свете. Страх потерять его преследовал меня, когда я учился в старших классах средней школы и возвращался на выходные дни в своё село. Подходя к околице, всегда возникал у меня вопрос: «Жив ли дом, не случилось ли с ним чего-то непоправимого?»
Ожидание катастрофы особенно обострилось в конце 1950-х годов, когда я стал студентом Костромского пединститута и приезжал домой на каникулы. Помню, что всякий раз, поднимаясь с Воронской дороги вверх, к родной церкви, я с тревогой ожидал, что вот сейчас за берёзами, за алтарём, на краю бывшей церковной ограды, вместо родного дома откроется мне пустота, страшный сквозной прогар…
Предчувствия сбылись! Это случилось в декабре 1962 года, в самом начале моей семейной жизни, когда я работал в Буе учителем русского языка и литературы. Мама, как всегда, пощадила меня и сообщила о пожаре на работу отцу моей жены, Веры. Она знала о его чуткости и рассчитывала, что он смягчит тяжёлый для меня удар. Отец сделал это со свойственной ему деликатностью, выбрав момент, чтобы уже завтра отправиться на машине на мою малую родину.
И вот, после долгой и трудной, замётанной метелями дороги, открылось передо мною широкое пепелище, припорошённое снегом и окружённое обугленными остовами тополей. Среди этого развала и провала сиротливо торчали на пустыре две закоптевшие трубы, как два грозящих кому-то пальца, устремлённые в серое, облачное небо…
Летом следующего года, бродя по пепелищу на месте сгоревшей библиотеки, я наталкивался на тома обугленных книг. Они сохраняли форму и в сгоревшем виде. Можно было даже прочесть отдельные их страницы: шрифт не уничтожался огнём. Но перелистнуть страничку было невозможно: при первой попытке она крошилась в руке и рассыпалась в прах…
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
