По книге М.М. Громыко «Сибирские знакомые и друзья Ф.М. Достоевского 1850-1854 гг.», выпущенной Сибирским отделением издательства «Наука» в 1985 году восьмидесятитысячным тиражом в серии Академии наук СССР «Страницы истории нашей Родины».
После писем Достоевского, прочитанных в полном собрании сочинений (тома 28-30 по две книги в каждом, издательство «Наука», Ленинградское отделение. Ленинград 1985-1990) и воспоминаний о жизни в Омске и Семипалатинске в начале прошлого века поэта Леонида Мартынова (“Воздушные фрегаты»), невольно захотелось прочитать и эту книгу, которая, признаться, долго ждала своего часа.
И начну рассказ о знакомых и друзьях Фёдора Михайловича, с которыми свела его судьба на каторге в Сибири, с встретившейся на страницах книги вот такой цитаты из воспоминаний «престарелого педагога Владимира Александровича Иванова», отец которого «в начале 50-х годов прошлого столетия» (Имеется в виду девятнадцатый век – В.С.) «служил в Омском военном госпитале фельдшером». Звали его Александр Иванович Иванов.
Так вот, по его свидетельству: «Когда привозили в госпиталь такого истерзанного человека (Наказанного палками «сквозь строй» – В.С.), Достоевский открывал дверь своей палаты и, весь дрожа, просил: "Детушки, детушки! Родные, спасите его…, спасите несчастного"». Эти воспоминания записал Г.А. Вяткин. Опубликованы («Достоевский в омской каторге. По поводу 75-летия ссылки Ф.М. Достоевского в Сибирь») в журнале «Сибирские огни» за 1925 год, № 1.
В одном этом эпизоде весь Фёдор Михайлович – невероятно сострадательной и чистой души человек, каким и видел я его по написанным им письмам. В них писатель и страстен, и азартен, и рассудителен, но, в первую очередь, неизменно непогрешим перед собственной совестью. Потому и на каторге не мог существовать иначе. Не мог не пропускать через себя, через свою душу чужую боль во всех её проявлениях – не только физических.
В первую очередь в книге М.М. Громыко интересны именно такие свидетельства, приводимые из разных мемуарных и архивных источников.
Например, автор обращается к «Воспоминаниям» Ольги Ивановны Анненковой о декабристах. Это несколько в стороне от главной интересующей меня темы, однако, в общем контексте, побочно, она имеет отношение к формированию философского взгляда писателя на тему о значении либеральных идей для судеб России.
Анненкова пишет: «Благо России и общественную пользу они ставили выше всего и всегда говорили, что 14 декабря было роковой ошибкой! Много и много раз приходилось мне слышать от них, что можно было бы принести гораздо большую пользу отечеству, служа своим идеалам мирным путём».
Иными словами – и к заговорщикам пришло осознание пагубности того пути в политическом преобразовании Российской Империи, который им виделся изначально единственно правильным.
Вообще стоит особо отметить, что Марина Михайловна исследовала при написании своего труда большой массив архивных документов, прочитала, наверное, большинство книги, касающихся заявленной темы, и, главное, провела работу без политической конъюнктуры, исходя из собственных убеждений – такое у меня создалось впечатление при знакомстве с её трудом.
Всё, что касается православной веры, у Громыко отражено серьёзно и сочувственно. Учёный с пониманием «входит» в эту тему общественной жизни в Сибири, отринув в стороны атеистические штампы и ухмылки, что в академической литературе той поры было вполне распространено. (Специально обращу внимание: книга «Сибирские знакомые…» сдана в набор в сентябре 1981 года. Значит писалась и того раньше – вернее всего во второй половине семидесятых годов.) Мне даже кажется (исходя из текста), что исследователь – человек верующий, потому и цитаты подбирала со знанием дела.
Да хотя бы вот эту из книги «Декабрист М.И. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма» (Пг., 1922):
«М. И. Муравьев-Апостол в Петропавловской крепости сделал пометы на страницах Евангелия: "Только в горести наша святая религия предстаёт во всей своей красоте. Поняв всё – а это свойство божества – делаешься снисходительным; только посредственность не умеет ни сострадать, ни прощать". И ещё там же: "…есть возраст в жизни, когда не успев ещё перестрадать (ибо лишь страдание развивает наш ум – сама же природа действует лишь усилиями), мы применяем наш рассудок к тому, что не подлежит рассуждению. Я верю, потому что это нелепо – это весьма глубокая мысль". "Христианская религия – религия чувства. Её надо понимать сердцем, ибо сердцем обычно постигается великое"».
После таких цитат понимаешь, что и о мировоззрении Достоевского, о внешних событиях, что происходили с гением русской литературе в Сибири, автор будет рассуждать (пусть не явно, не богословски) с христианской точки зрения.
Отдельное внимание М.М. Громыко обращает на духовные поиски тех, кто оказался в Сибири в тот период времени. Обширные и довольно любопытные выписки она приводит из записок С.Я. Знаменского, с которым обширную переписку вела Н.Д. Фонвизина.
«Степан Яковлевич, имевший репутацию праведника и ободрявший Фонвизину, в периоды сомнений и отчаяния, сам переживал временами то состояние борьбы веры и неверия, о котором писал Достоевский».
Громыко, дабы не быть голословной в своих утверждениях, приводит некоторые тезисы из «набросков» Знаменского, которые имеют общее название «Добрые и полезные наставления».
«Истинное познание себя самого производит всегда смирение. Познание себя самого весьма способствует духу кротости и любви». «Смирение есть самая страшная сила, какая только может на свете быть!»
В письме к Наталии Дмитриевне С.Я. Знаменский объясняет важнейшее для себя в духовном борении:
«Блаженны те, кои познали нищету свою духовную, они ничего себе не приписывают, кроме падения и грехов, а за всё доброе, что только в них и от них произойдёт, приписывают Единому Господу, не словами только, но и от всего сердца».
Автор книги замечает, что С.Я. Знаменский «был духовником Наталии Дмитриевны», потому и некоторых особенных трактовок в вопросах веры та придерживалась, основываясь на высказывания авторитетного для неё человека. Например, на такие, которые касались самопознания человека: «Истинное познание себя самого производит всегда смирение. Познание себя самого весьма споспешествует духу кротости и любви».
В цитировании одного из писем, посланных Знаменским Фонвизиной, автор обращает внимание на такой тезис в размышлениях Степана Яковлевича: «Блаженны те, кои познали нищету свою духовную, они ничего себе не приписывают, кроме падения и грехов, а за всё доброе, что только в них и от них произойдёт, приписывают Единому Господу, не словами только, но и от всего сердца».
И тут самое время обратиться к тексту Ф.М. Достоевского, написанному Фёдором Михайловичем 16 апреля 1864 года. Громыко по праву проводит определённую параллель между высказываниями двух этих людей, осуществляющих поиск выхода из «материального» состояния человека в духовное.
«…После появления Христа, как идеала человека во плоти, – пишет Фёдор Михайлович, – стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того…, чтоб человек нашёл, создал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я, – это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье».
Именно подобные вопросы, как оказывается, глубочайше интересовали находившихся тогда в пределах Тобольска и Ялуторовска декабристов, близких к кружку Н.Д. Фонвизиной. Они обменивались письмами, беседовали при встречах на нравственные, философские и религиозные темы. Эта активность, как замечает Громыко, настораживала местные светские и духовные власти.
Но, похоже, дальновиднее всех поступил правящий архиерей.
«В такой обстановке епископ Владимир предложил Наталье Дмитриевне изложить письменно её взгляды на молитву "Отче наш"».
Та добрым советом воспользовалась и приступила к работе.
«Результатом явилась рукопись, которая потом имела хождение в среде декабристов».
Другой аспект переосмысливания произошедшего с ними у декабристов «из круга Фонвизиной» касался вопросов патриотизма. И тут тоже никак не обойтись без проецирования их взглядов на взгляды по этому вопросу Достоевского.
Марина Михайловна замечает:
«Каждый из декабристов за долгий срок ссылки прошёл свой путь развития убеждений. Чтобы восстановить взгляды, которые имели хождение в данном кругу в период, когда в Сибири находился Достоевский, уместно обратиться к рукописям, созданным в близкие сроки. К их числу принадлежит работа Фонвизина «О коммунизме и социализме», которая датируется самым концом 40-х – начала 50-х годов… В этом сочинении Фонвизин, рассуждая о призвании каждого исторического народа реализовать мировую идею, писал, что "и русский народ призван быть когда-нибудь в этом смысле народом историческим и призван из своих родных стихий развить новую мировую идею. Хотя в нашей России и много привилось инородного, иноплемённого, однако основные её элементы чисто славянские. Не напрасно же Господу Богу угодно было дозволить чрезвычайное распространение нашего отечества в таких огромных размерах и с такою быстротою. Россия, раздвинувшись в Европу и в Азию, не принадлежит, однако, ни той, ни другой части света. От Европы заимствовала она стремление к прогрессу – к совершенствованию, но в ней есть много из дикости Азии и её неподвижности. (…) Может быть, так называемый панславизм, о котором с таким пренебрежением отзываются немцы и французы, не есть порождение фантазии и не пустая мечта, как многие из них утверждают. Европейцы предчувствуют постоянно возрастающее исполинское могущество нашего отечества – страшатся его, и от этого их неприязнь к нему. Дальновидные из них знают прочность и долговечность России"».
И вновь Громыко замечает в тексте М.А. Фонвизина «предвосхищение некоторых страниц "Дневника писателя" и записных тетрадей Достоевского».
Тут, в этой большой цитате, как мы видим, много от мечтания о социальной справедливости.
Фёдор Михайлович немало об этом рассуждал. Только видел эту справедливость иначе.
Кстати, русский народ единственный и попытался воплотить её в жизнь, но довольно быстро осознал ложность этого пути, ибо он не имел Божьего благословения. Но есть и, безусловно, правильные, на наш взгляд, замечания.
В первую очередь они касаются того, что мы, русские, не являемся ни европейским, ни азиатским народом. Богом было уготовано для нашего народа быть удерживающим мир. Эта миссия жертвенная, потому столько сил и людских жизней приходится нам класть на алтарь Отечества, а на самом деле – на алтарь Божий. Вот именно это предвидел и понимал великий русский писатель.
О взглядах М.А. Фонвизина из той же работы по вопросу развития русской крестьянской общины. В первую очередь тут встаёт вопрос владения землёй.
Сколько же об этом обо всём говорилось, сколько всевозможных домыслов и вымыслов оказалось оформлено в виде всевозможных теорий и предсказаний. Лучшие русские умы ломали тут свои копья, сталкиваясь в безжалостных словесных ристалищах.
Мне кажется, что вполне обоснованно Марина Михайловна и эти взгляды декабристов отразила в своей работе, чтобы наиболее полно показать «брожение мысли» в среде декабристов, желающих найти лучшее, наиболее благоприятное социальное устройство для своего Отечества.
Фонвизин всё в той же работе замечает:
«Странный, однако, факт, может быть, многими и не замечен, – в России, государстве самодержавном и в котором в большом размере существует рабство, находится и главный элемент социалистических и коммунистических теорий. Это – право общего владения землями четырёх пятых всего населения России, т.е. всего земледельческого класса, – факт чрезвычайно важный для прочности будущего благоденствия нашего отечества. При огромном количестве порожних земель, с усовершенствованием волостных учреждений и с уничтожением крепостного состояния земледельцев, которое рано или поздно, а необходимо должно совершиться, если при этом освобождённые не останутся без земли».
Подобное высказывание Михаила Александровича даёт возможность автору книги вновь обратиться к размышлениям Фёдора Михайловича. Громыко приводит отрывок из первоначального варианта статьи Достоевский «Земля и дети», который в «Дневнике писателя» за июль-август 1876 года был вымаран цензурой.
«А что есть община? – Спрашивает писатель. – Да тяжелее крепостного права иной раз! Про общинное землевладение всяк толковал, всем известно, сколько в нём помехи экономическому хотя бы только развитию; но в то же время не лежит ли в нём зерно чего-то нового, лучшего, будущего, идеального, что всех ожидает, что неизвестно как произойдёт, но что у нас лишь одних есть в зародыше и что у нас у одних может сбыться, потому что явится не войною и бунтом, а опять-таки великим и общим согласием, а согласием потому, что за него и теперь даны великие жертвы».
М.А. Фонвизина всё в той же работе «О коммунизме и социализме» вроде бы невольно соглашается с Достоевским. М.М. Громыко приводит из этой статьи такую цитату (в подтверждение мысли Фёдора Михайловича):
«Россия может на многие века быть предохранена от пагубного пролетариата. Этим она будет обязана общественному владению своего земледельческого населения, если не по формальному праву, то по обычаю, который почти имеет властность закона, – обычаю древнему, коренному, и который так силён, что самые крепостные, признавая себя собственностью своих господ, считают землю, которую возделывают, своею собственностью и в этом вполне уверены. …Само рабство в России менее ужасно, нежели как оно было в феодальной Европе.: у нас владелец имеет дело не столько с лицами, сколько с общиною, с миром, в котором естественно больше нравственной силы, нежели в одном лице, тогда как отношения европейских феодалов были все к отдельным, вполне от них зависящим единицам».
За многие столетие русское общество «переварило» этот вопрос, и те, кто испокон обрабатывал землю, давно считали её уже своей, хотя юридически правами на неё обладал «барин», а не крепостной люд.
Иван Дмитриевич Якушкин довольно близко сошёлся с Ф.М. Достоевским. М.М. Громыко предполагает, что сближению декабриста и каторжанина ("Помню, что на меня страшно грустное впечатление вид вошедшего в комнату Достоевского в арестантском платье, в оковах, с исхудалым лицом, носившим следы сильной болезни", – из рассказа Е.И. Якушкина) произошло из-за того, что: «Основой для близости интересов служило, по-видимому, отношение к русскому народу, к крестьянству».
И действительно, в книге приводятся отрывки из «Записок» Ивана Дмитриевича, в частности такой, где он рассказывает, как ещё в 1820 году пытался отпустить своих крестьян на волю. Он объявил об этом своим крестьянам.
Те ему сразу задают вопрос:
«"Земля, которою мы теперь владеем, будет принадлежать нам, или нет?" Я им отвечал, что земля будет принадлежать мне, но что они будут властны нанимать её у меня. "Ну так, батюшка, оставайся всё по старому: мы ваши а земля наша". Напрасно я старался им объяснить всю выгоду независимости, которую им доставит освобождение. Русский крестьянин не допускает возможности, чтобы у него не было хоть клока земли, которую он пахал бы для себя собственно».
И далее: «Благомыслящие люди, или, как называли их, либералы, того времени более всего желали уничтожения крепостного состояния и, при европейском своём воззрении на этот предмет, были уверены, что человек, никому лично не принадлежащий, уже свободен, хотя и не имеет никакой собственности».
Видимо, имея эти воззрения декабриста, Фёдор Михайлович записал в своей рабочей тетради 1872-1875 годов: «…все должны иметь право на землю, и что чуть лишь это право нарушено, является сотрясение и распадение общества».
В России же, вплоть до наших времён, всё продолжают экспериментировать в этом вопросе. Если учесть пророчество писателя, подобное чревато самыми катастрофическими последствиями.
Но вернёмся вновь к вопросу веры.
В главе шестой «У истоков образа» Марина Михайловна приводит такой отрывок из письма Фёдора Михайловича, которое он направил Н.Д. Фонвизиной «в первые дни после выхода из Омского острога» по поводу прочитанной им работы (430 страниц) «Последние дни земной жизни господа нашего Иисуса Христа», опубликованной в журнале «Христианское чтение» за 1828 год. Духовную литературу писатель получил благодаря стараниям историка о. Александра Ивановича Сулоцкого через доктора Троицкого. Много позднее Достоевский писал Наталье Дмитриевне:
«Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».
Всем известное высказывание, невероятное количество раз процитированное… И я его чуть не наизусть знаю. Но читаешь, и каждый раз словно заново, словно невероятное открытие делаешь для себя, важнейшее для твоей продолжающейся жизни.
Вот что главное вынес Фёдор Михайлович из своей каторги. Потому и писал позже в письме С.А. Ивановой из Флоренции 25 января 1869 года: «Через три месяца – два года как мы за границей. По-моему, это хуже, чем ссылка в Сибирь. Я говорю серьёзно и без преувеличений».
Потому что в Сибири писателю отрылась в сердце великая любовь и великая вера, которой он ни в какой мере не ощущал в Европе.
Март 2026 г., Нижний Новгород
