На тверской земле Георгия Яковлевича Ходакова (1901–1978) помнят не только как признанного краеведа, пушкиниста, педагога и филолога, но и как поэта, хотя его стихи при жизни публиковались в периодической печати эпизодически (в частности, в районной газете «Ржевская правда»), а отдельной книгой и вовсе не были изданы. Тому были свои драматические, а для личности творческой – и трагические причины. Сначала стихотворения писались как отклик на военные события и для души. Потом пришлось писать, по сути, «в стол»: обнародованию прежних и новых произведений мешали обвинения в антисоветской агитации с последующим исключением из КПСС: после войны, будучи директором школы рабочей молодёжи в г. Станиславе (ныне Ивано-Франковск) на Украине, Г. Ходаков, человек неравнодушный и принципиальный, на одном из совещаний учителей выступил с критикой местной администрации. Восстановили опального педагога в партии в 1957 г., полностью реабилитировали лишь в 1963-м, но все газеты – и столичные, и областные – вежливо отказывали в публикации его стихов стандартной ссылкой на «литературное несовершенство»…
Тема Великой Отечественной войны в лирике Г. Ходакова во многом связана со Ржевом – городом воинской славы, местом великой битвы. В одноимённом цикле, состоящем из двух стихотворений, поэт с редкой пронзительностью нарисовал портрет изуродованного фашистами города, используя индивидуальные метафоры и яркие детали: «В воронках-ранах улицы, шоссе. // Зияют окна – черепов глазницы», «Исхлёстан металлическим дождём, // Источник стольких споров и фантазий…», «И вот отверзты язв кирпичных губы. // С них робкой скорби сорвана печать, // К отмщению зовут печные трубы» и где «…о мести говорят // Скелетами торчащие руины…» Ржев находится на грани жизни и смерти – «…мёртвый и живой, // И тысячеголосый, и безгласный». Антитезы переходят в оксюморон с одновременной пространственной градацией: «Родимый край над Волгой вековой // И в шрамах разрушения прекрасный». Пределы города развёртываются и поднимаются до символического образа родимого края, который воспринимается как неотторжимая часть прошлого и настоящего великой страны. Отчётливо выражена личная сопричастность свершающимся на глазах историческим событиям:
Вот он – мой город – кровь моя и плоть,
Сожжённый кров с могилами родными.
Кто ту любовь решится побороть?
Кто от меня теперь его отнимет?
Мы припадём к груди твоей родной,
Истерзанной зверьём средневековья,
И снова встанем каменной стеной,
Вторым Кремлём родного Подмосковья.
Ты с каждым днём нам ближе и живей.
Венец терновый – нимб твоей короны.
Затянут прочно пряжкою твоей
Теперь московский пояс обороны.
Особое место в военной лирике Георгия Ходакова занимает скорбное стихотворение «Кому печаль мою повем», написанное зимой 1942 г., когда поэт узнал о смерти матери, расстрелянной немцами во Ржеве.
В те дни, когда скорбит любой
О друге, сыне или брате,
Кому повем немую боль
О самой горестной утрате?!
О кроткой жертве палача ль,
О сени ли, дотла сожжённой, –
Кому повем свою печаль –
Разбитый и опустошённый?
Может показаться, что поэт замкнулся в собственном личном горе. Да, смерть матери – великая трагедия для сына или дочери. Но горе одного человека (своё) Г. Ходаков не отделяет от общего народного горя; в этом заключается высоко трагическое восприятие войны, которое оправдывает вскипающее чувство коллективной мести. И потому закономерно создание поэтом стихотворения «Ненависть» (1943 или 1944), пламенная патетика которого выражает однозначное чувство по отношению к фашистам – готовность беспощадно мстить: «За пытки, за кровь, за звериный разгул, // За слёзы, которых не счесть, // За каждую жертву, за каждый аул, // Я знаю одно только – месть!» Авторское «я» сливается в едином спаянном порыве с общими великими бедствиями всего народа:
Я вижу отсюда мои города,
Спалённые гунном дотла;
Геройство гвардейцев и подвиг труда –
Страны боевые дела.
<…>
Мне больно мучительно видеть раздор,
Поруганным стонам внимать!
Их муки – мои, их позор – мой позор,
Родимая Родина-мать.
«Ненависть», как и другие аналогичные произведения поэта, по своему стилю напоминают антифашистские статьи и памфлеты Ильи Григорьевича Эренбурга (1891–1967), известного советского писателя и публициста. Подтверждений тому достаточно: «Зверь бешеный многоголов» (Ходаков) и «Легко представить себе возмущение Гитлера: он, фюрер, – сателлит рыжего Антонеску! Опыт с приручением гиен явно не удался. В Бухарест спешно выехал главный укротитель – Гиммлер. Посмотрим как он будет гладить по сине старую румынскую гиену» (Эренбург). Зачин стихотворения Г. Ходакова «Советский Клин» – «Поспешно распустив павлином // Побед фальшивые слова, // Хвалился Гитлер, что за Клином // Падёт советская Москва» перекликается с темой памфлета И. Эренбурга «Эрзац-пророк»:
«3 октября 1941 года Гитлер провозгласил: “Я могу заверить, что Россия разбита окончательно и никогда больше не поднимется”. Вслед за этим последовали разгром немецких войск под Москвой, Сталинград, Касторное, Орёл, Таганрог и ряд других побед Красной Армии».
В стихотворениях о войне закрепилась и мировоззренческая черта, свойственная многим литераторам, которые, будучи советскими по убеждениям, не забывали о своих русских корнях. Так и в творчестве Г. Ходакова советское и русское неразделимы, прежде всего, в историческом и культурном отношении, например, в том же стихотворении «Ненависть»: «В обломках музеев, церквей и дворцов // Злодейства законченный круг» (здесь и далее везде выделено мною. – А.Б.). Музеи – кладовые исторической памяти, церкви – хранители православной веры, дворцы – памятники русского зодчества. Их разрушение грозит невосполнимой утратой «наследства отцов – // Плодов наших мыслей и рук», т.е. утратой осознания бытийного предназначения народа – утверждает поэт. Об этом же писал в памфлете «Музееведы» И. Эренбург: «В январе 1942 года я видел, как догорал музей в Бородине. Окрестные крестьяне тогда рассказывали, что немцы устроили в Бородине скотобойню», а «…в Петергофском дворце Александрия немцы организовали дезинфекционную камеру – там они бьют не волов, а вшей».
Поэтому он даёт «священную клятву» мстить «За Дон и жемчужину Дона – Ростов, // За Волгу и наш Сталинград, – // <…> За наш Севастополь, за Киев, за Керчь! // За знамя Червонной Руси!», «За мать нашу общую – Русь!»
Тема «советской русскости» продолжена в стихотворении с собирательно-символическим названием «Отчизна» (1944). Лирическому герою и «Отчизне всей» уже «Привычны стали путь железный // И паровозные гудки». И если в новокрестьянской лирике ХХ в. (можно вспомнить Сергея Есенина и Сергея Клычкова) мотив противостояния города и деревни заявлял о себе в первую очередь неприятием железной дороги как воплощения губящей деревню технической цивилизации, то для Георгия Ходакова вместе с признаками наступившей индустриализации, которые он не отвергает, «…жива и Русь седая // С дорогой сердцу дорогой, // Где колокольчик – дар Валдая – // Звенит уныло под дугой». Для него «колокольчик – дар Валдая» не просто почти прямое цитирование стихотворения Ф. Глинки «Сон русского на чужбине» (1825), часть которого, положенная в 1828 г. на музыку А. Верстовским, стала знаменитым русским романсом «Тройка», и не этнографическая деталь, а некое средоточие глубинной России:
Ведь сотни лет по тем прогонам
С одним припевом: Эх, наддай! –
Россия вся неслась со звоном
Во все концы – через Валдай.
И вот Отчизны путь раздался,
Всё шире жизни берега,
А колокольчик тот остался
И Новгородская дуга.
Стихотворение «Отчизна» интересно отзвуками космических и геополитических мотивов, которые не были тогда повсеместно распространены в русской советской поэзии. Импульсом для геополитического осмысления мира и места России в нём в 1940-е гг., конечно, стало освобождение Советской Армией народов Европы от немецко-фашистской оккупации:
Так, счастья сердцем ожидая,
Я в дальнем, западном краю
По колокольчику Валдая
Свою отчизну узнаю.
Истоки героизма и побед русского народа Георгий Ходаков видел в нашей истории, полной постоянной борьбы с внешними агрессорами, которые стремились даже не к порабощению, а, скорее, к окончательному уничтожению Руси-России. Отсюда – ясный историзм его лирики, выступающий не только как её художественный, но и мировоззренческий принцип, заявленный в уже цитированном стихотворении «Советский Клин»:
Но отступали мы недаром,
Поднялся русский исполин,
И враг разбит его ударом,
И снова стал советским Клин.
Так снова Русь врага встречала
Управой русской, вековой.
Клин положил собой начало
Разгрома немцев под Москвой.
Это стихотворение необычно своей образностью: поэт метафорически обыгрывает в нём разные значения слова «свинья», причём как в отрицательных, так и в положительных, как в исторических, так и в фольклорных контекстах. Не исключено, что на выбор сквозного образа повлияло и повсеместное отношение немецких захватчиков к населению СССР, как к свиньям («russische Schweine» – их самое распространённое ругательство).
Начало стихотворения напоминает о немецком боевом порядке (клине «свинья»), которым наступали рыцари Ливонского ордена 5 апреля 1242 г. по льду Чудского озера на русские рати под командованием Александра Невского:
Чтоб знать о свинстве, в книгах рыться ль?
В войну и в мир, внутри и вне
Немецкий свинтус или рыцарь
Фамильной верен был свинье.
Затем поэт вновь следует образно-содержательному строю памфлетов И. Эренбурга, отождествляя фашистов со свиньями и шире – со скотом: « На землях датских, чешских, двинских – // Гроза бессильной мелкоты – // Вели всегда себя по-свински // Европы первые скоты» (53). У И. Эренбурга в памфлете «Культуртрегеры» (дословно с немецкого «носитель культуры») читаем:
«Действительно, русские, увидав, как немцы оправляются при женщинах и обращают школы в нужники, составили своё мнение о воспитании и культуре немецких солдат. Скажем прямо: невысокое мнение.
<…>
Ах, эти культуртрегеры, которых нужно упрашивать не испражняться в публичных местах! “Спасители ценностей”? Злые и грязные твари!»
Вспоминает поэт и минувшие славные победы русских войск над немцами, которым «на льду… Александр Невский // Свинью большую подложил», затем одним ёмким штрихом рисует сатирический отталкивающий образ прусского короля «Непобедимый Фридрих-боров, // Берлин с ключами русским сдал» (имеется в виду Фридрих II (1712–1786), король Пруссии с 1740 г. и взятие Берлина (тогда столицы Пруссии) русскими войсками в 1760 г. во время Семилетней войны), напоминает о присутствии в армии Наполеона немцев («С Наполеоном шли пруссаки // Сюда и даже до Москвы»).
Говоря об истоках русского духа, с которым наш народ всегда одерживал победы над внешними агрессорами, поэт использует в качестве основы развёрнутой метафоры название города Клина:
От века свиньям в русской были
Ответ бывал всегда один:
Мы прогоняли их и били.
На том и вырос русский Клин.
Учась на правиле старинном,
Мы вышибали всё верней
Знакомым русским, острым клином
Рать тупорылую свиней.
Здесь вновь проявился подлинный историзм поэзии Г. Ходакова, идеологически искусственно не разделяющей русские и советские военные победы. Благодаря острому русскому клину «Осуществил герой Брусилов // Так свой Брусиловский прорыв», «Он [клин] блеском ленинского сплава // В Октябрьском горне засверкал» и «…скоро тем советским клином // Сбил оккупантам свинский форс // Сын большевистской Украины // Неукротимый батька Щорс». Отсюда переданная им с колоритной экспрессией уверенность в победе над фашизмом – «мировым свинством»:
Советских клиньев – миллионы.
Ломают свиньям позвонки
Огонь кинжальный, штык гранёный,
Кавалерийские клинки.
Заплатит немец одичалый
За всё своею головой.
Конца звериного начало –
Победа Клина под Москвой.
Часть стихотворений Г. Я. Ходакова периода войны написана в жанре сатиры – «Тотальные резервы» (1942), «Нервный приказ о спасении нервов» (1943), «Арийский календарь» (1943), «Два генерала» (1943) и другие, желчно высмеивающая различные стороны фашистского режима, постепенное крушение его военной машины:
Видно стали дни не сладки,
Если в лае дали течь
Вопли нервные остатки
От утечки уберечь.
Не поможет и гестапо
Ясно: нервы и костяк
Истрепались хуже тряпок
У заносчивых вояк.
Наряду с патетическими и памфлетно-сатирическими стихами Георгий Ходаков создавал в эту суровую пору и медитативные, лирические произведения, которые утверждали любовь и красоту окружающего мира. Они помогали солдату не зачерстветь душой, помнить о родном доме, о любимых и любящих людях. Лирическая зарисовка-воспоминание «Яблонька» (1944) основана на фольклорном параллелизме, сопрягающем радостную картину природы с приподнятостью и трепетностью любовного чувства:
Даль необозримая.
Солнце там и тут
Под окном любимые
Яблони цветут.
Им с былою силою
Сердце отдаю.
Вспоминаю милую –
Яблоньку мою.
Ключевой образ и мотив, конечно, перекликаются с фатьяновским: «Где ж ты, мой сад, вешняя заря? // Где ж ты, подружка, яблонька моя?» Но Г. Ходаков воплощает мотив разлуки и надежды на встречу несколькими взаимосвязанными индивидуальными сравнениями и метафорами, где образы возлюбленной и цветущей яблоньки словно сливаются в единый (что на формальном уровне достигается анафорическим повтором глагола «помню»): «Помню платье белое – // Точно лепестки», «Помню кудри шапонькой, // Брови – два крыла, // Помню, как под яблонькой // За руку брала», «Помню неуёмные // Омуты – глаза». Пик любовных воспоминаний передан на редкость целомудренно и поэтично: «И под синей кущею // Так была ясна // Яблоня цветущая – // Молодость – весна...».
Конечно, поэзия Георгия Ходакова не во всём стилистически безукоризненна, но, безусловно, ценна глубоким патриотизмом, искренностью, самостоятельной образностью, полноцветной радугой живых чувств и мыслей. Он и с патетическим накалом, и с романтической увлекательностью, и с задушевной лиричностью писал о том, что думала, чем жила вся огромная страна, к чему стремились помыслы миллионов её граждан.
Александр Михайлович Бойников, кандидат филологических наук, член Союза писателей России
