«Призвание. Ищу следы невидимые»

– Василий Васильевич, расскажите, как Вы начинали свой творческий путь. Когда почувствовали в себе писательское призвание? Когда написали первое произведение? Как Ваше окружение реагировало на эти опыты? Какую роль сыграли родители? Кого считаете «родителями» литературными?

 

– «Призвание», пожалуй, громко сказано, скорее – потребность. Такую потребность писать подсказывали обстоятельства. Э. Хемингуэй сказал где-то, что «несчастливое детство выковывает писателя, как меч». А.Н. Толстой говорит о том же. Потребность писать может возникнуть только в душе небезразличной, растревоженной. И молодость для такой тревоги – лучшее время. Потребность задуматься о нужности (или ненужности) в этом «прекрасном и яростном мире» свойственна многим: Лев Толстой в «дневниках» (ранних), Александр Пушкин в письмах (к брату), Сергей Есенин в переписке с Гришей Панфиловым... Примеров много. Эти искания лучших писателей были прочитаны мною удивительно вовремя (хоть и «Вертер» Гёте, и Конан Дойл тоже увлекали). На ходу, на бегу – в молодости всё легко, а жилось тогда напряжённо, в неутолимой жажде найти понимание (не только, конечно, у сверстников) – вот тогда и явилась эта трудная мечта самовыразиться.

Село под Рязанью, Киров, Электросталь, Москва, частая смена школ и учителей. Долгое время жил я без отца в Кирове, в одном из самых бандитских районов, где без драки порой нельзя и до булочной добраться. Всё тогда было поделено на районы – «зелёнка», «чёрные» – среди шпаны дворовой. Попался – сразу: «Ты чей? А-а, с Дерендяева... а чего здесь ходишь?» Пожаловаться некому. Да и бесполезно, себе дороже: заклюют ещё страшнее. Расчёт только на себя. Вентиль от крана в кармане с наплавкой свинца (вместо кастета), раскладной заточённый металлический метр (разрезал куртки и кожу, как сабля) – всё шло в ход. И каучук, которым прокладывали швы в панельных домах, и велосипедные цепи... В то время было такое кино – «Генералы песчаных карьеров» по роману Жоржа Амаду «Капитаны песка». «Культовое» среди молодёжи, как бы теперь сказали. Роман этот точно отражает метания души молодой, не только бразильской, но и русской.

А первое произведение – стихи девушке. Оно осталось без ответа. Рифмам там было мало места, больше – чувству. Но, написав стихи, я долгое время верил, что это – «хорошо».

«Родители литературные» ... Мне очень повезло с учительницей литературы Лидией Ивановной Тихомировой (судя по фамилии, род её – из священников). Сын её, Володя, писал неплохие стихи: «И капель, в воробьином вызвоне, на сосульках сыграет гимн...». Или по-есенински: «Сирень седая билась у плетня...». Провидение послало мне дружбу с этой семьёй. Предварительно истомив меня некоей Кротовой, тоже учительницей русского и литературы в средней школе № 37 г. Кирова. Эта дама изводила меня издевательствами, мелочными какими-то придирками: «Прежде ответа у доски покажи руки... Боже мой, да у тебя цыпки!» Что значили «цыпки» по сравнению с тем, что после уроков меня ожидали несколько человек с твёрдым намерением проломить голову?..

Лидия Ивановна стала мне второй матерью. Она тяжело переболела туберкулёзом, вынуждена была ходить в парике. Молодая, она, поднимаясь вверх по пролётам лестницы, часто останавливалась, чтобы отдышаться. Она смотрела на мир, как я теперь понимаю, иначе, чем Кротова – чопорная благополучная дама, довольная жизнью во всех отношениях. Когда Л.И. Тихомирова, ставшая классным руководителем, прочитала мою характеристику-послание – «сопроводительное» письмо «от Кротовой» (а без такого документа в прежние времена нельзя было никуда перевестись или устроиться на новом месте) – «Крал макулатуру...», то она, приподняв очки, с любопытством глядя на меня, молвила: «Прекрасно, мальчик любит читать. А стихи ты читаешь?..» Я обомлел от такого поворота. Она сразу и прочно стала для меня авторитетом. «Грозу» Островского она «расшифровала» мне уже тогда.

Впоследствии отец вернулся в семью. Он тоже что-то разглядел во мне, направлял моё чтение. Он же стал первым моим критиком, отвёл меня в городское литературное объединение, и... что за фигуры я там нашёл, что за «типы»! До сих пор уверен, что, если б не алкоголь, многие из них вызрели бы в даровитых поэтов (я тогда увлечён был стихами и только стихами). Теперь я дружен с вятичами-писателями Виктором Бакиным, Евгением Шишкиным. Жаль, что мы не познакомились с ними раньше, в молодости: легче было бы и жить и работать в литературе...

Руководили объединением «Электростальские огни» (не Бог весть какие «огни») Г. Левин, Эрнст Иванович Сафонов, поэт Анатолий Брагин. Затем – П.Н. Краснов, «открытый» тогда Игорем Дедковым, написавший талантливую книгу «Сашкино поле», но впоследствии, с «Подёнками ночи» – ушедший в мастеровитость, в блестящее умение; и В.А. Карпов, сценарист, один из самых заметных, на мой взгляд, сегодняшних прозаиков, лауреат нескольких премий. В течение многих лет он ведёт содержательные передачи на радио Подмосковья серии передач «Национальный герой», которые заканчивает так: «Мы обязаны прорваться в завтрашний день! Сил вам и здоровья». Меня до сих пор не покидает твёрдое чувство, что передачи эти и в самом деле «заряжают» на сопротивление злу – всему тому «непонятному», что терзает сегодня нашу страну.

С окружением мне повезло, даже очень повезло. Меня влекло, как щепку в половодье. Э.И. Сафонов был тогда главным редактором «Литературной России», дочь его, Татьяна, писала стихи. Да какие! Жаль, что мы все сегодня потерялись. Мы, русские люди, как-то слабо держимся друг за друга, мало поддерживаем друзей. Это едва ли не главная наша беда, беда трагическая (а совсем не надуманный алкоголизм, леность и «авось»). Именно такой поддержки и связи не хватает нам более всего – этого симбиоза отношений и дружеского участия в судьбах. Посмотрите на малые народы, на любые народы – надо учиться у них, крепко учиться. Потому что у Апостолов сказано: «Кто о своих не печётся, тот хуже неверного». Как, каким образом вытравили из русского человека эту потребность взаимопомощи, как это удалось – для меня загадка...

Вот тогда меня и подхватило это течение. В то время писать – значило очень много, это было самим содержанием жизни.

 

– М.П. Лобанов, по меткому слову Ю.М. Павлова, русский критик “на передовой”, человек, резко противопоставляющий себя тем, кто жизненную мудрость черпал из книг, из бесед с «умниками», строго оценивал произведения о деревне даже таких авторов, как А.Т. Твардовский, Вл. Солоухин, в которых, на его взгляд, отсутствовала глубинная правда жизни. Как Вы считаете, что способствовало Вашему сближению с Михаилом Петровичем, как Вам удалось выйти на такой уровень общения, когда оно приобретает не книжный, а «бытийный» характер?

 

– Михаил Петрович и сегодня на передовой своими трудами, живым творческим наследием, книгами. Вся жизнь его – Служение Отечеству и литературе, и надо молиться, чтобы он, патриарх нашей литературы, продолжал своё самоотверженное служение и впредь, в веках. Сегодня, к слову, нелепо стало ругать И.В. Сталина, «великого государственника», по Лобанову. Александр Невский и Иосиф Сталин в известной телепрограмме народного голосования «Голосуй, Россия» заняли соответственно первое и второе места. Удивительно: чем чаще поливают грязью Сталина, тем больше набирает он голосов. Есть с чем сравнивать: наше время – и то. И это тоже не книжное прочтение жизни, за что ратовал М.П.

Михаил Петрович сам по себе – явление значительное. Книгой «Твердыня духа» под редакцией О. Платонова, изданной Институтом Русской Цивилизации, он расставил точки над «i». Все мы родом из той, оболганной ныне эпохи. Но вот то время, когда юноша-фронтовик из многодетной семьи (одиннадцать детей) смог вырасти до величины автора «Твердыни духа» и всех тех его книг, читая которые я сам и многие мои сверстники, терявшие уже почву под ногами, воспряли, – это время само по себе вызывает уважение, эта социалистическая Россия – та же Россия. Старая гвардия: Белов В.И., Распутин В.Г., Шафаревич И.Р. – они поднимают нас, «подтягивают» до своего уровня личным примером, своими книгами. Может ли сегодня молодой парень из дальнего беднейшего села приехать в Москву, поступить в университет, успешно окончить его, стать профессором, писателем, преподавателем Литературного института в Москве? А тогда – мог. Война, Курская дуга, страшнейшая битва – броня плавилась на танках!.. брянское направление и – Победа! А в наши недавние времена, как при Сердюкове и даже позднее, всё, на что хватало запала, – это сетовать на закрытие улиц в часы проведения Парада Победы.

Михаил Петрович – человек неподкупный, удивительной честности. Критик он очень тонкий, разноплановый, подлинный. Кроме того, у него есть редкий дар – «внутреннее зрение». Он не просто «художник слова», он видит сущность явлений во всей их перспективе. Меня самого поражало в беседах с ним то, что он как бы слышит мои мысли. С ним небезопасно разговаривать – ты весь как на ладони. Прозрения его пронзают, как копьё. Например: «Рано или поздно смертельно столкнутся между собой две непримиримые силы – нравственная самобытность и американизм духа». Заметьте, это сказано им более сорока лет назад. Не было тогда никаких ещё предпосылок, никакой «предтечи» американизму... «Железный занавес» так прочно затворял нас от беснующейся Америки, что никакая навозная жижа «хиппизма», «битломании», «панков» не могла проникнуть к нам. «Американизм» в России – казалось, что это невероятно, необычно, и вот – явился во всей «красе». Удивительно: 1968 год – и такое предсказание. Для этого нужно знать человека, наблюдать...

Передовая, «линия фронта» проходит сегодня не только через Москву. Она проходит, как никогда прежде, по касательной – по сердцу и совести каждого, кто, оробев, стоит, взирая на импортные лимузины или сияющие прилавки, кто соотносит себя с благами мира сего и принуждён судить о ближнем по величине его «лопатника». Небезызвестный Леонид Кравчук, тот самый «беловежский подписант», заявлял, что, дескать, ничего страшного в развале величайшего в мире государства нет – а вот, мол, взгляните, зато у молодёжи сегодня есть мобильные телефоны, «и молодой человек может в любое время девушку на свиданье пригласить». Куда уж мы без мобильных телефонов! И что без них за жизнь – прозябание! А «интеграция в мировое сообщество» – вот это, на его, Кравчука, взгляд – громадная заслуга и Ельцина, и Кравчука, и Шушкевича. Вот это и есть подлинный взгляд «верхушки», та потребность во взаимной поддержке покупателей – покупающих и продавцов – продающих-торгующих. Так американцы покупали папуасов, индейцев – за красивую пробочку от бутылки рома, за блестящий гребешок... Мобильные телефоны, «тырнет», «фейсбук», «вайфай» – всё это, выходит, достойное оправдание развала СССР. Великолепная черта, характеризующая «охват мышления» нынешних государственных деятелей.

Линия противостояния, «передовая» сегодня – в университетах, гуманитарных вузах и в старших классах. Она отчётлива для всех зрячих и желающих прозреть, стать более зоркими, не поддающимися на лукавые декларации новоявленных «прогрессистов». В своё время мне удалось прочесть в журнале «Наш современник» статью Лобанова, которая называлась «Слепота». Год, если не ошибаюсь, 1991-й. Острейшее духовное предчувствие надвигающейся катастрофы, развала великого государства, поистине обнажённость взгляда на происходящее как на личную трагедию. Межнациональные отношения... Вот когда слепые стали уже поводырями слепых! Я и сам не вдруг стал внимать его негромкому монологу, приводил «верных» с семинаров А. Приставкина, Вл. Орлова и других. Лобанов совершенно чужд рисовки и позы, не ораторствует (хоть вполне бы мог), и от этого внешне кажется, возможно, не очень-то и выразительным. Но только на поверхностный взгляд. Этот его дух героической жертвенности, эта его прямота нравственная, с которой он отстаивал свои убеждения, своё направление в русской литературе... Живое, неподкупное, сострадательное слово нашего наставника было оплачено самой его судьбой, жизненным поведением. И будь моя воля, я бы записывал на диктофон и видео его семинары, как записывают сегодня проповеди иных проницательных батюшек в церквах.

Кто хоть раз карабкался в горы, знает: в горах для того, чтобы восхищаться открывающимися видами, необходимо подниматься выше и выше вверх. Это не каждому по силам. К тому же труд подниматься вверх – неблагодарный: «во многом познании много печали», как сказал Екклесиаст. Потрудиться сегодня – немного охотников-добровольцев. Другая русская беда наша состоит в том, что в «верха», в министры культуры на нашей земле попадают не предметно мыслящие люди, а «синтезаторы» идей и культур. «Синтетика» эта – с восьмидесятых, едва ли не раньше. И она во всём, во многом: в лицах, в одежде, даже в «пище духовной». Синтез идей, смешение народов... Многие говорят синтетическими голосами одно и то же. Но послушаешь: о чём говорят? – ни о чём. Лидер ЛДПР прославляет Первомай, первый праздник чикагских рабочих, и тут же с жаром обсуждает цвета флага, «синтез цветов» – не заменить ли светлые цвета на тёмные (как пиво)... Или вот – переименование милиции в полицию. Казалось бы, поменялись только названия, только две буквы в наименовании – но присяги-то разные. Была милиция, которая присягала народу, теперь же – полиция, присягающая правительству. Милиция-полиция – опять синтез. А что в деревнях? Выживание натуральным хозяйством. Приехал брат из Волгоградской области, рассказывает: заставляют резать животину – всю! – под предлогом, что она будто бы больна свиным гриппом. Если сам не порешишь скотинушку до майских праздников, тогда придут чужие казённые резчики со штрафами... Назревает и недовольство самовластьем «бензиновых королей», которые задрали цены на бензин к посевной. Денег, повторяю, в деревнях нет совершенно, только пенсии древним старикам, которых хватает лишь на хлеб. Захотел хлебушка – жди, когда дадут пенсию... В этих условиях «синтез» разноприсягавших может быть применён непосредственно на подавление. Рядовые полицейские уже не смогут не подчиниться приказу бить возмущённый народ.

А стране нужны не «синтезаторы», нужны люди ответственно и предметно мыслящие, но кто их допустит? Это старая гвардия до сих пор сдерживает за нас натиск иноземщины...

Статья Лобанова «Просвещённое мещанство» (1968) наделала много шума. В ней говорилось о решительном размежевании «человеческого» и «приспособленческого» принципов жизни. Всё свежо и сегодня. И «великие советские классики» (Солоухин, Твардовский), имевшие тогда тиражи самые небывалые, не являлись исключением. «Эпик», талантливейший поэт Твардовский не выдержал напора, «общечеловеков» – поклонников Запада, а Солоухин прекрасно «перестраивался», углядев в советском периоде истории государства Российского нечто чужеродное. Скоро столетие со дня рождения Михаила Петровича Лобанова – а кто посмеет упрекнуть его в пристрастии к «той» жизни? Всё в его книгах сказано в точку. Только подумать: в какое время он решился противостоять нигилистам, разлагателям национального духа в высочайших идеологических, партийных инстанциях!.. И кто же кинулся громить его? А.Н. Яковлев (за «внеклассовость, внесоциальность, антиисторизм» – под прикрытием официальной партийной фразеологии), А.Г. Дементьев (рапповец новоявленный» «новомировский», обвинивший его в извращении марксизма-ленинизма)... Вот уж подлинно: «Кто бросит камень в этот пруд? / Не троньте! Будет запах смрада...», как сказано у Есенина, и далее: «Они в самих себе умрут, / Истлеют падью листопада». Не умерли, однако – лишь обнаглели, осмелели, стали ещё беспутней. Мало того, пришли другие – их сыновья, их внуки. Эти и вовсе развращены безнаказанностью. Странно было бы думать, что они сами поднялись «со дна». Это назначенцы. Назначенцы неких сил. Для них ни Новый Завет, ни – Ветхий не указ. И уж тем более – «Кодекс строителя коммунизма».

«Демократичность» же Михаила Петровича – особая: она идёт от той свободы, которая дана не «буллами» и законами, но – Самим Творцом. Вот где подлинная демократия, аристократия Духа! Он не навязывает «свобод» и не пытается утеснить ученика во всех его проявлениях. Он даёт – и даёт столько, сколько каждый сможет унести. Пишущий, создающий – уже сопричастен Творцу. Вы удивитесь, быть может, но тот же Пелевин был найден Лобановым, выделен им из серого потока гор рукописей, поступавших на творческий конкурс в Литинститут. Пелевин учился в его мастерской на заочном отделении. Это, к слову, о «свободах» творческих. Ограничил ли мастер творческое своеобразие даже такого, кажется, противонаправленного писателя, рисующего в своих книгах мир, весьма далёкий от действительности? Вот какая «бытийность» поразительна и для меня. Высшее звание человека для Лобанова – человек творящий, мыслящий, способный создавать нечто из ничего. Ведь и Демиург – Творец, прежде всего, Он сотворил – мир.

Творчество, быть может, единственное, что «роднит» людей между собой – и приближает к Богу. Мера таланта не столь важна, важно само наличие таланта. Он, Лобанов, собирает таланты заботливо по всей России. Проще бы набирать москвичей и подмосковных талантов, отсеивать девушек, которые забеременеют и – десять против одного – бросят учиться (как это делал тот же Приставкин и другие). Лобанов же идёт на «риск» долгого, кропотливого и бескорыстного труда, часто неблагодарного, взращивает человека, учит и того, кто, возможно, или забудет, или взбрыкнёт, или согласится на компромиссы.

Мне повезло. Мой учитель казался мне всегда ближе и понятнее, чем другим моим сокурсникам, именно тем, что я сам рязанский. Я рос в селе Рожково Сасовского района. Это далеко от Спас-Клепиков, но быт – тот же. Я прислушивался и присматривался к жителям моей деревни ещё мальчишкой. Они были все интересны: что ни двор – то характер незабываемый. Особенно я присматривался к тем, которые необычно говорили, высказывали мысли, не похожие ни на чьи другие, самобытные. Были природные мудрецы – «платоны каратаевы», были – блаженные, просто дурачки, были истово верующие, но вот атеистов я что-то не помню. Всякие были. Многому изумлялся я. В иных – разочаровывался. Но тема деревни, «почва» – вернее, душа народная – так и осталась мне близка навсегда. Переехав в Киров, затем в Москву, я всё меньше и меньше находил той правды, которую видел в глубинке, правды обнажённой. Здесь люди скрытные. Прямого слова никто не скажет, мало бескорыстных. И тут я встретил Михаила Петровича. Я не знаю, что бы было со мной, как сложилась бы моя жизнь, если бы не он и его книги... (Ссылка-обращение к этому интервью упомянута М.П. Лобановым, приводящим «высказывание недавнего выпускника... семинара, известного талантливого писателя Василия Килякова» в книге: Лобанов М.П. Михаил Петрович Лобанов: ответы на вопросы Института русской цивилизации // Вера. Держава. Народ. Русская мысль конца XX – начала XXI века. М.: Ин-т русской цивилизации, 2016. С. 720–765. – Прим. ред.).

 

– М.П. Лобанов был автором книги об А.Н. Островском, которого он считал едва ли не «самым православным писателем». Сказалось ли его увлечение личностью драматурга на Вашей литературной судьбе?

 

– А.Н. Островский – величайший драматург. Его невозможно перелицевать, переписать по-своему. Перепишите «Грозу», «Волков и овец», «Не в свои сани не садись»... Нет, всё не то будет. А сколько «перверсий» сегодня по Чехову – на разный манер, на манер зрителя, у которого есть всё, и он изволит забавляться. Зуд духовной пустоты нашли в его пьесах – и вознесли в культ. Именно эта мещанская, либеральная («либерастская», как сказал С.В. Ямщиков) общественность и «присваивает» Чехова, извращает, поднимает «свою» перелицовку, «интерпретацию» на щит, нимало не смущаясь тем, что он всегда, всю жизнь свою прямо-таки физически ненавидел пошлость.

У Чехова в модерновых пьесах персонажи откровенничают о себе, и только о себе любимых. Так не бывает. Найдите таких «откровенничающих» из своих знакомых. Есть ли они? Много их? У Островского же всё – о других, о ближних, через отношения с ближним. Островский прям и честен, открыто религиозен. И выходит так, что Островский же понятней Чехова, поскольку его и перелицевать нельзя и его перевирают сегодня – как никогда. Во времена Чехова началась игра в метафизику – «Бог – дьявол», «всё относительно» и так далее. Мережковский весь на этом стоит, Ф. Соллогуб и прочие. А «Анатэма» у Л. Андреева (этим мистицизмом, оккультизмом он и сына Даниила заразил, «Роза Мира» – тому свидетельство)...

«Бесприданница» Островского не актуальна ли сегодня? Покупка чистой девушки, совращение её тайно, исподволь, с игрой в благородство и преданность, – и гибель её... Сегодня к уговорам матерей «бесприданниц» присоединили и Интернет, и «гламур», и усилия международных свах...

Нет, сценическая «плоть» Островского не терпит надругательств. Островский противостоит прозе жизни сытых буржуа. Это как раз то, что так ранило живую душу поразительного по искренности Есенина, который «розу белую с чёрной жабой» так и не свёл, «не повенчал». И вот в чём трагедия бытия у Островского: что мир с некоторых пор открывается человеку другой стороной – «слепящей точкой смерти». И то, как он, этот мир, открывается, вдруг поражает и останавливает. Подлинную литературу легко отличить. Тут, по сути, дело даже не столько воспитания или вкуса (вкус можно привить, взрастить) – а в той правде, которая останавливает, от которой обмираешь...

 

– Вы были знакомы с В.В. Кожиновым. Почувствовали ли Вы особую проницательность этого человека? Виделся ли он Вам не похожим на других?

 

– Близко знаком с Кожиновым я не был. У меня создалось впечатление от немногих встреч с ним, что он очень мягкий, способный многое простить человек. Но он сразу твердел, становился даже дерзок, если кто-то задевал его принципы, мировоззрение. Он пришёл к нам, студентам, впервые году в 1993-м, и мы, как я теперь понимаю, задавали ему наиглупейшие вопросы. Всё-то спрашивали про фоменок и про носовских, о маркизе де Кюстине...

При его, Кожинова, громаднейшем кругозоре поражала та внешняя простота, даже мягкость, доброжелательность, с которой он терпел всех нас. Эта простота странным образом сочеталась с поразительной цепкостью восприятия мира, точной памятью, с собственным особым, очень смелым мировоззрением. Он как ледокол пробивал торосы беспамятства и незнания нашего истории собственной страны. «Тютчев! – изумлялись мы. – До него ли теперь, когда всё – и СССР, и даже само право жить – летит в тартарары, куда-то под колёса «шахрая-ельцинской конституции»?!». А то, что за книгой «Тютчев» стоит осмысление традиций русской, российской государственности, – это не пробирало нас: по молодости, по нашей наивности, конечно. Он только посмеивался и закуривал «Приму»...

Он вообще до странности не берёг себя. Это ещё одна русская беда, национальная – невнимание к себе, к своему здоровью. Мы легко относимся к этому дару Божьему, к самой жизни. И явно не будучи богат здоровьем, как живо Кожинов интересовался всем, что выходило за грань обыденного, «внешнего»! Помню «Подражание итальянскому» Пушкина в его исполнении! А его расшифровка «Палеи́» – это же реставрация бесценных тайников сокровищ русского духа!..

Помню ещё, как в 1996-м в Суздале, после того, как гусляр Василий Жданкин по согласию с игуменом монастыря залез на колокольню и исполнил с высоченной гулкой звонницы великопостный звон, с какой радостью Вадим Валерианович (тогда приболевший, кашлявший) разговаривал с ним! Мне показалось, они говорят на каком-то своём, непонятном мне языке. У них тут же нашлись общие знакомые (хоть виделись они впервые). С какой-то радостной жаждой Вадим Валерианович расспрашивал его о жизни монастыря, о его учителях-гуслярах, о музыке. Он быстро-быстро, вынув карандаш, чиркнул несколько фамилий, названных Жданкиным, – и я тотчас понял, что это мгновение восторга от колокольного звона не умрёт, что творец нашёл творца. Статья его о владимирской этой поездке вышла впоследствии в «Нашем современнике». И опять – тот же критерий: творчество. И какие уж тут потребны фантазии, домыслы или абстрактные «свободы», «права личности», «гарантия прав», «рацио» или мёртвая буква закона!..

Кроме интуиции Кожинова меня поражала, опять отмечу, его память. Для обширнейшей и точно выверенной статьи – с повторами и периодами самых замысловатых ссылок – ему достаточно было одного глубокого разговора. Он записывал только имена и фамилии, да и то не всегда. И разговор впоследствии оказывался вернее, точнее, а главное – содержательнее, чем запись любого из современных интервьюеров со всей оцифровкой звучания, наложения фона, с причудами компьютерных достижений.

 

– В воспоминаниях о Г.А. Горышине Вы показываете способность этого человека поддержать, дать своевременный совет, от души поделиться впечатлением. Такая поддержка, судя по всему, сыграла для Вас в своё время положительную и очень важную роль. Есть ли уже сейчас рядом с Вами (несмотря на то, что Вы ещё не умудрённый старец) начинающие авторы, нуждающиеся в Вашей поддержке? Ищущие Вашего совета?

 

– Глеб Горышин за полтора года до своего ухода подарил мне сборник стихов «Возвращение снега» с дарственной надписью: «Василию Килякову с пожеланием написать что-нибудь гениальное». Это был 1996 год. Прочитав такое посвящение, я услышал в этой записи какую-то усталость, разочарование его от жизни, от наступивших уже тогда мытарств «перестройки», от плюрализма, травли русских писателей. На фото он был длинноволос, совершенно сед. С «бетой» вен на виске. Может быть, я не прав, но в литературе нашей (да и вообще) преступно мало ценят людей такой величины. Да что там, до встречи с ним я сам прочёл лишь кое-что из журнальной «Авроры»: заметки о Китае, несколько рассказов... Написано было просто блистательно! Я направился в городскую библиотеку в поисках его книг – и обнаружил внезапно, что он лауреат премии имени И. Бунина, автор более тридцати книг прозы и нескольких сборников стихов. В письмах он писал, что сажает картошку и... думает о жизни и смерти. Его не стало в середине марта. В год сумасшедшего «дефолта» ушёл человек, глубокий и мудрый. Страну и людей этой страны более волновали деньги. Те деньги, которые не удалось им сберечь, переживания из-за утраченных возможностей. Волновало и томило уже несуществующее, кажущееся, некая «тень доллара» – а вовсе не уход из жизни одного из весьма значительных русских писателей, который жил и творил в городе на Неве, был близким другом Шукшина, Абрамова, Белова, Домбровского... Тогда осиротел литературный Питер, канал Грибоедова. Шёл в этот день сумасшедший снег. Я никогда не видел такого снегопада, такого великого «возвращения снега». Словно он сам, Горышин, напоминал о себе неким приветом, словно он вернулся ненадолго из-за того предела, откуда не возвращаются. Это было настоящее чудо.

Уходят один за другим значительные писатели. Кто приходит на смену? Приходящие ищут участия, в том числе и у меня. Недавно прислал хорошую подборку стихотворений в журнал «Москва» Олег Будин, студент-дипломник Литинститута, подмосковный поэт, кажется, очень даровитый. Тем не менее, я знаю не понаслышке, что один из современных поэтов, ведущий семинар в Литинституте, имеющий звание «поэт-преподаватель», основательно и методично пробивает идею о том, чтобы всем нам жить и писать на... латинице. Он решил, понял, что как поэту ему не суждено «прославиться», по крайней мере, своими стихами – точно. Только этой вот идеей, придурью, которая его посетила (не без причины, конечно), он и сможет обессмертить своё имя. Идея эта созревала у него давно – и вот, видно, «вызрела». Я не знаю, что́ это и как это назвать... верно, надоумил кто-то. Откуда такая ревность не по разуму, подобострастие перед Западом? Не реализованные, что ли, амбиции? А может быть, нерусские корни? Не знаю. Но вот есть и преподаватели, перед которыми хочется снять шляпу: В.Д. Ирзабеков, Ю.М. Папян и другие. Все – замечательные русские люди. Обучают студентов любить и знать свой язык. Преподают теорию стилистики, филологию, старославянский, много всего. Дело не в фамилии и не в национальности, а в некоем «гене смердяковщины», что ли. А может, это вирус? Одни заражены им, у других – иммунитет... Но эти, заражённые, допущены к преподаванию. Чему они научат? Картофель – и тот отбирают «в лёжку» качественный, отбирают и зерно: это годится, это – нет, загниёт и других загноит. А тут – воспитание, да и кого – поэтов! Давайте перепишем Пушкина, Толстого на латиницу, господа... И у него учатся! А будь отбор с прицелом на воссияние России – был бы толк. А так – треть русских, треть русскоязычных, треть – никаких, ни холодных, ни горячих. Теплохладность – вот и нет плода.

Сегодня битва идёт, повторяю, война... И на переднем крае – именно преподаватели: Г.И. Седых, ректор Литинститута Б.Н. Тарасов, В.П. Смирнов... Вот у кого надо «учиться учить». Ректор Литинститута – автор «Паскаля», «Чаадаева» в ЖЗЛ, «Куда движется история?» и других замечательных книг; он так вырастил сыновей, что только позавидуешь. Сыновья его немногим старше меня. Один – виднейший социолог, философ, другой – чудесного дара певец. Прекрасные православные люди.

Учить, преподавать – особый дар. Я никогда не смог бы быть учителем. Даже и одному ребёнку объяснять что-то, выстраивать его душу – это уже целый мир. А двоих-троих – трудно! А если – тридцать? А два класса? А три?..

 

– В своих заметках «С миру по нитке» Вы определяете для себя два первостепенных жизненных ориентира – «творчество» и «Церковь». Органичным ли видится такое совмещение? Спрашиваю потому, что сегодня многие возвращаются к спору «поэта» и «монаха», как в одноимённом стихотворении Ю.П. Кузнецова, и принимают сторону поэта.

 

– Абсолютно органично. Более того, для меня это единственная дорога. Дело вот в чём: Пушкин изучал народный язык у просвирен. Истоки нашего языка – из церкви. Это уже потом была бироновщина, неметчина, галломания, поразившие часть русского дворянства с «осьмнадцатого» столетия, «века Разума». Язык протопопа Аввакума восхитителен. Именно монастыри наши обучали Россию – не битьём, мытьём и катаньем – а через веру, через сердце. Русь была закрыта от «рацио», возведённого в «религию», монастырскими стенами. Вот наше главное отличие, которого необходимо придерживаться. Русский смотрит очами веры. Литература, музыка (Свиридов, Чайковский, Рахманинов, Глинка и другие) – почему они так ценимы даже и на Западе? Да потому, что всё наше искусство – и слово, и музыка – из молитвы вышло.

А о проблеме «поэта» и «монаха» я думаю так: у Игнатия Брянчанинова, монаха, молитвенника и писателя, есть записи-картинки: «Зимний сад», «Море», другие... Что это? Перечитываю – какое чудо! И вот – не то что глаз, а и сердца не оторвать!.. Конечно, пример не характерный, особый, но ведь писатель – и какой!

У того же Ю. Кузнецова: «Выходя на дорогу, душа оглянулась...» Нет, что бы ни говорили, а выдающийся поэт у нас всегда на одной волне с подвижником, если это поэт, а не математик, зарифмовывающий почудней, как, во многом, нобелевский лауреат И. Бродский или словесный рисовальщик-эквилибрист Е. Евтушенко, или циркач и верхолаз А. Вознесенский. Ю. Кузнецов поэт, конечно, большой, но представлять дело так, будто отступления от канона Русской Православной церкви в пользу светских писателей это будто бы дело начётчиков, – в корне неверно. Только выдерживая каноны, строго сообразуясь с уставом нашей церкви – устои́м. У Ю.П. странным образом монах, говоря о вере православной, внушает светскому поэту (лирическому герою Ю. Кузнецова) незыблемые вещи, однако вдруг на поверку оказывается… врагом. Мне кажется, Ю.П. при всём моём уважении к нему – не был воцерковлён. Сужу по тому, как назвал он одну из своих поэм, уста не открываются для того, чтобы повторить одно лишь название поэмы. Это произвольное помещение им во ад многих имён (и себя в том числе). Мастерски, но легковесно, голословно, огульно. Уже не говорю, как в этой поэме трактованы апокрифы, как показана самарянка, ставшая вдруг святой, напившись из горсти (при возвратившихся апостолах) Самого Сына Божия. Где здесь канон? Разве так трактуют нам (этот, один из ключевых эпизодов) святые отцы? Вполне отдаю себе отчёт, что Кузнецов (как он когда-то писал) «…один, остальные – обман и подделка». И всё же необходимо помнить, что раскол не смывается даже кровью. Необходимо знать меру – особенно талантливому поэту. Критики наши, по большей части – наши же, «внутренние», прекрасно понимают, что к чему. Не их же надо винить. Важно прислушаться, взвесить все «про и кóнтра». Почему он, Кузнецов, этого не сделал, ведь гордыня, честолюбие – один из самых трудных для выкорчёвывания грехов, даже для верных вере монахов. Напомню, что он, будто бахвалясь и радуясь шуму и грому вокруг этой его поэмы, вызывающе произносил не раз: «Моя поэзия – вопрос грешника. И я за неё отвечу не на земле». Или: «Мы оглянулись, и оба низринулись в ад…». И, упоминая всё ту же поэму, повторял: «Это моя словесная икона. Последовавшая за ней поэма «Сошествие в Ад» – моё самое сложное. «Кто на веру из нас не тяжёл! Кто по деду у нас не безбожник!»» («Икона Божьей матери», 1996 год). И вполне, кажется, разумно и с пониманием дела сказано. Но одно дело – осознать, и совсем другое – подниматься и идти к исповеди, к причастию, к молитве… Ведь что же следует на деле из этого признания? А просто: работай над своей душой. Работы-то, по-видимому, не хватило. Не состоялось восхождение к вершинам Духа. Русский подвижник протоиерей Дмитрий Дудко по мягкости своей и снисходительности однажды обмолвился так о поэмах последних Ю.П.К.: «Эти слова – от непонимания, не стоит мешать поэту идти своим путём познания Бога». Но мы помним и знаем, что Ю.П. подсказывали, кто тактично, а кто и резко напоминал ему о недопустимости свободной трактовки апокрифов и (тем более самого Евангелия), высказываний скоропалительных о православной вере нашей, устоявшейся через рукоположение священства и утверждаемой в обрядах веками. Знаю, что Ярослав Шипов (протоиерей, тогда член редколлегии уважаемого в стране журнала «Наш современник», в котором была опубликована поэма Ю.П.), – настолько был не согласен и не принял публикуемое произведение, что вышел даже и из состава редколлегии издания. Необходимо было учесть Юрию Поликарповичу, что не «маркитанты» же предостерегают его от святотатства, а ревностные, требовательные, верные «сыны и дщери Церкви» – и, конечно, вовсе не от излишней их ревности по вере, не из «ханжества», а – от чистого сердца, из сочувствия и даже жалости к нему. Так получилось, что он высок как поэт (светский, всё же), а они – ближе к Небу. Он – ближе к букве стихосложения при незрелости его «лирического героя», они – о. Д. Дудко, например, те же о. Я. Шипов, М.П. Лобанов (с его «Некоторыми замечаниями о поэме Юрия Кузнецова «Путь Христа»», глубокими критическими замечаниями в адрес поэмы, написанными православным мыслителем, членом редколлегии того же журнала, до её выхода) – ближе к Богу. Так бывает, не в осуждение и даже не в наущение говорю, так мне кажется. Необходимо учиться на этом примере и нам, не брать на себя больше, чем можешь понести.

 

– Есть ли у Вас какие-либо осознанные творческие установки? Есть ли критерии или субъективные ощущения, например, того, что произведение удалось? Возникало ли чувство удовлетворения от написания чего-либо?

 

– Удовлетворение от написанного бывает только в горячке работы. Остыл, прочитал – и нет и следа от удовлетворения. Пока пишешь – нравится (и то не всегда). Писать по принуждению я бы не смог. Хоть и известны примеры Шекспира, которого будто бы сын закрывал на замок, подавая съестное под дверь. Супруга Куприна, дочь издательницы «Мира Божьего», ставила вопрос ребром, когда надо было уже торопиться – в театр. Она останавливала его, спрашивала: «Саша, написал ли ты сегодня минимум?» (двенадцать страниц). Если нет – театр отменялся.

Всё написанное с течением времени кажется не хуже и не лучше (из напечатанного) – просто иным, словно не я писал. Многое летит в корзину через час-полтора после написания. Это хорошо. Пока видишь ошибки, есть «перспектива» роста. Чисто пишут только графоманы.

 

– Верите ли Вы в существенное воздействие сло́ва на жизнь своих ближних?

 

– Сло́во, если оно выстрадано, обладает удивительной, особенной бытийностью, оно воплощается и имеет власть независимо даже от «уровня» слушающего. Могут ли оставить равнодушным «Колымские рассказы» Шаламова? Понятно, что краски сгущены, но сама основа – правда – трогает. Мы сейчас не берём в расчёт те обстоятельства, за которые Шаламов попал в лагеря. Троцкистские кружки в то время – это даже не фронда, это было верное «ять». Но подлинность, выношенность созданной им литературы, глубина подтекста – истинные образцы самосуществования слова.

Или – способность любить, чисто, искренно и нежно, как у Пушкина: «Я не хочу печалить вас ничем»... Словом был создан мир. Слово может стать проклятием на весь род, стать основой богоборчества. Быть может, то проклятие, которое мы не совсем понимаем (но оно так весо́мо!) – над неким малым народом, так основательно и трагично, что никакое рокфеллерство и морганичество не спасёт. Вместо Пасхи они поздравляют друг друга... с их Новым годом. «Пейсах» на их языке – «прошедший мимо». Светлые дни не проходят ли мимо их сердец и памяти... Мы не можем знать Путей и Промысла. Словом – был создан мир, от Слова (уповаю) – жительствует.

Бывает слово метким, прямым: «Мы с тобой – как Гумилёв с Ахматовой, только жалко, что масштаб не тот...» – написала строфу одна знакомая поэтесса мужу, тоже поэту. Метко. А дело именно в этом: в масштабе личности того, от кого исходит слово. Однажды, году в 1993-м, фотографировавший меня для «Юности» Юрий Шиманович, взводя затвор «Зенита», обронил: «А сегодня, до вас, я фотографировал Льва Гумилёва. Тоже для публикаций...» Выйдя из «Юности», я пошёл не туда. Уехал на метро в другую сторону, потерял полтора часа. Разве это не пример влияния слова? Одной лишь фамилии... Если одно слово так подействовало на меня, значит, и на моих ближних может воздействовать тоже. У айсберга бо́льшая часть под водой, как известно. То же – у сло́ва.

 

– Какие литературные имена являются для Вас путеводными?

 

– Все писатели, которых я читал (с охотой или без), в той или иной степени повлияли на меня. Если писатель не научил, как надо писать, он научил, как писать не надо. Тут уже дело природы души и литературного вкуса. Вкус нарабатывается. А вот природа души... Нет, Пушкин, Рубцов, Есенин писали – как молились. В то же время, посмотрите, как корёжит некоторых «преподавателей» того же Литинстинута (что уж о других говорить) при произнесении имён этих русских поэтов!..

Думаю, что мастерство, мастеровитость не должны быть заметны. Тем более – не должны выпячиваться. Слово – как выстрел. Оно должно быть чуть-чуть внезапным, тогда оно – в цель. Выстрел лишь тогда удачен, когда ты тянул внимательно спусковой крючок. Тянул, затаив дыхание, до выстрела, не думая о результатах, ни о каких «приёмах», «школах», о принадлежности к «хартии», направлению, «манифестам», – тянул и держал цель. «Десятка», «яблочко» бывает только тогда, когда выстрел как бы нечаянно произведён, «детски», это когда – просто и непосредственно. В этом плане, конечно, незаменимы Андрей Платонов, Иван Шмелёв, Борис Зайцев. Есть и среди сегодняшних критиков замечательные имена. Например, Юрий Павлов, Вячеслав Лютый с его «Русским Песнопевцем». Они открыли мне в современной литературе гораздо больше, чем унылое умствование нынешних арбитров от литературы и умников-«мудрецов» века сего.

 

– Что у Вас в планах? Знаю, что писатели суеверны, поэтому можно не раскрывать все секреты. Но, если говорить не о конкретных ожидаемых «единицах» – романах, рассказах и т.п., а о «философии» Вашего творчества, об общем векторе, то к чему Вы стремитесь? Вряд ли ведь – написать как можно больше книг? Может быть, достичь какой-то определённой цели? Может быть, что-то понять, к чему-то прийти самому? Или, не думая о конкретном результате, Вы погружены в процесс творчества, вручив свою волю Всевышнему?

 

– Вопрос – как остриё иглы. На сегодняшний день отложены крупные вещи именно ради маленьких «записок». В чём тут соль? Наверное, в том, что они востребованы. «Кровь на цветах», «Записные истины», «Фрески», «С миру по нитке» и другие, кажется, сами ведут меня. Они диктуют мне принцип отбора, во многом открывают мне меня самого. В таком письме я субъект и объект одновременно. Познающий и познаваемый. А это и есть творчество. Я ищу в этом мире «сочетания прекрасного и вечного». Я ищу следы, невидимые для других. Следопыт... Конечно, удача не всегда сопутствует. Не все выстрелы в «десятку». Можно сейчас не воспринимать следующих моих слов всерьёз, но посмотрите, что остаётся от «Войны и мира»? Дуб, взгляд Андрея Болконского в небо, танец прелестной Наташи...

А от «Тихого Дона»? Свадьба Мелехова, нога убитой лошади на поле брани, торчащая в небо, свиданье Аксиньи с Григорием в подсолнухах... Почему именно эти детали так врезаются в память? Потому что они созвучны сердцу любого человека. Они полны подлинной художественной правды. Надо писать жизнь, как она есть, не мучая себя и других архитектоникой, коллизией, линиями характеров и прочее... Я нашёл в себе интересного собеседника. И оказалось, что монолог мой заинтересовал «Юность», «Подъём», «Молодую гвардию». Лидия Сычёва опубликовала часть этого «монолога» в «МолОке», журнал «Парус» поддержал и продолжил их публикацию. А в тонком литературном вкусе главных редакторов этих журналов я уверен. Удивило то, что меня стали находить через сайт Московского СП. Незнакомые люди присылали отзывы на сайтах. Посещаемость и просмотры на том же «МолОке» – 30 до 70 тысяч.

 

– Руслан Киреев назвал Вас продолжателем традиций «деревенской» прозы. Действительно ли Вы являетесь осознанным продолжателем этой традиции? Вот, например, В.В. Личутин отказывается признать себя «деревенщиком» («Я и не в деревне родился...»), Л.И. Бородин признаёт только свою духовную близость к этому направлению и т.д. Вообще, живёт ли ещё это коренное направление в прозе XXI века? Вот Капитолина Кокшенёва, например, предложила термин «почвенная» литература.

 

Руслан Киреев говорил мне об этом с некоторым сожалением, вроде того, что деревня умерла, и – аминь. Иное дело Ю. Лощиц или В. Личутин, который меня порой восхищает, – их мнение содержательнее. Но скажите, Гоголь – деревенский писатель или нет? Все они «почвенники», конечно... Или дорогой мне Лобанов. Как руководитель семинара прозы он особенно выделял тех выпускников Литинститута, которые пришли «из глубины России», современных корневых русских писателей. В том числе, кстати, и меня – за то, что (по его памятной характеристике) «хорошо знает жизнь деревни, связан с ней кровно, что называется, всеми фибрами души, неподдельно любит своих героев и, хотя автор нового поколения вроде бы запоздал с эпитафией погибающей деревне, он находит для своей искренней боли по разорённой нынешней деревне свои средства выражения сообразно с личным опытом. И не менее, чем его герои, а, пожалуй, даже более примечателен в его рассказах сам образ рассказчика, о котором можно сказать словами Ивана Аксакова: «С народом и над народом». Плач по погибающей деревне явно затянулся, и для меня, например, большой знак оптимизма не «в слепых и пьяных деревенских мужичках», а в таком «продукте» деревни, как рассказчик, способный стать на уровень современного сознания. Василий Киляков талантлив, что видно по всем его рассказам, отмеченным пристальностью, бытовой наблюдательностью, вживанием в обстановку (от домашнего балагурства мужиков в рассказе «Балагур» до какой-то вселенской покинутости последних жителей деревень в повести «Последние»)^[1]. И, конечно, язык – живой, выразительный, без всякой спекуляции на деревенских словечках с характерными «физиологическими чертами» народного мышления...». Плодоносные классические традиции русского почвенничества, помнится, М.П. видел и в моём «деревенском» рассказе «Капитал», в котором, по слову наставника, показана «трагедия 90-х – в истории семьи» («в наше смутное время автор ставит на место всех умственников, самодельных гениев», в опусах которых «нет намёка на серьезную жизнь»).

Почва – это очень конкретно. Место, где ты родился: «Где родился – там и пригодился». Я по этой почве чуть с ума не сошёл за два месяца жизни в Германии. Я искал берёзки с клочком неба, чтобы просто посидеть около них на траве, чтобы в окоём не попадало ни небоскрёба, ни каменных или железных столбов. Это не смешно, очень серьёзно. Ни одного русского слова за два месяца. Меня через два дня перестали интересовать их многоэтажные «кауфхоффе», супермаркеты и прочие урбанистические приметы. Корневая система добра и любви созревает только в почве. Без почвы ты – перекати-поле, которое «прыгает, как мяч...». А то, что «безродные космополиты» теперь у рычагов культуры, политики, спорта, медицины, – это наша вина. Корень у нас несилён стал от того, что нет единства. Мы сами это допустили. Не с неба же космополиты упали. И сегодня мы видим, что опасения послевоенных лет, борьба с космополитизмом – всё было далеко не напрасно. Посмотрите, что создано этими «гражданами мира». Фантик позолоченный, скабрезно гламурный, а внутри – конфетка из дерьма. Хрущёв отпустил вожжи – и вот уже это сборище, «Метрополь», эта бескорневая матрица. Притянули туда Высоцкого. Пустое всегда тянется к полному. Но холодный мрамор так и остался камнем. В мрамор корнями не прорастёшь. А нет корней – нет и ростка, нет почки и роста к свету.

 

– Правда ли, что у Вас есть не только проза, но и произведения других жанров? Знаю, что Вы собираете частушки.

 

– Частушка – это мысль и чувство народные. Иногда – боль. Я писал о частушках в «Юности», в большой подборке «Душа-частушка». «Литературная Россия» печатала мои отрывки из книги о частушках, эссе, а прежде всего стихи.

Стойкость народа и юмор его в самые страшные времена – всё отражено в частушке. Теперь время не частушечное. Юморком и искромётностью мало кого проймёшь, тем более не ответишь на вызовы современной жизни. Она требует иного отношения. Слишком далеко зашло дело. Николай Старшинов – вот кто умел не только спеть, но и показать частушку. В том числе и острополитическую. Он знал их, кажется, бездну. И очень переживал, что напечатал поспешно и те, что были с матерком. Он рассказывал частушку так, что нельзя было не ахнуть. А уж если брал баян, то задорная прелесть частушки и вовсе начинала искриться и переливаться, как Ока на восходе солнца.

Эссеистика сегодня не читается. Она «балабольского» толку, блогерская, нивелирована как никогда. Прекрасно показал это Вячеслав Лютый в своих публикациях в «Литературной газете».

Сегодня время Димы Быкова, который знает обо всём понемногу, ловко скользит по поверхности и делает смешные кульбиты всем своим ве́сом довольного буржуа. Собеседник всех и вся – по своему росту. Но, как известно, «многознание уму не научает». От писателя, если он писатель, останется не болтовня, а дела. Сегодня читают четыре процента населения. Давайте прикинем, сколько человек из них прочитают эссе... А статьями о частушках я пытаюсь открыть для всех непростую их глубину.

 

– Многие Ваши рассказы выглядят так, как будто Вы были очевидцем или человеком, пережившим истории некоторых героев. Откуда Вы берёте сюжеты? Есть ли полностью вымышленные ситуации?

 

– Придумать ничего нельзя, можно лишь обогатить увиденное своим воображением. Лучше самой жизни «придумщика» нет. Другое дело, как складывается «вещь». Как мозаика. Что-то пережитое добавляется к услышанному, увиденному внутренне, словно бы во сне. А когда пишешь, то сам начинаешь верить, что так оно всё и было. Важно вжиться в образ. Если эмпатия получилась, случилась, то всё остальное – дело набитой руки. Я где-то читал, что Л. Андреев, когда описывал шведского подшкипера, отращивал бороду, курил только трубку, одевался в грубые одежды. Это смешно. Мысль и сюжет должны быть привиты самой действительностью, пережиты, должны дозреть до полотна, до картины. Иначе – лубок.

 

– В своих записках писателя «Крест и хлеб» Вы пишете об обязательном отражении души во внешности человека. Душа, просвечивающая через грим и пластические операции, всё же проступает и желает быть узнанной. Не трудно ли так ошибиться современному человеку, во многом утратившему «духовное зрение»? Из древности можно привести хрестоматийные примеры несоответствий внешнего и внутреннего: непривлекательная внешность Сократа, например.

 

– Обязательно в человеке душа видна. Опытный глаз никогда не ошибётся. Человек изменяется, и образ Божий, запечатлённый в нем, изменяется ровно в той же степени. Даже более того – виден человек через слово, через жест, движение. Статичный образ трудно прочесть. Тот же Сократ говорил ученику-новичку, пришедшему к нему на занятия: «Заговори, чтобы я тебя увидел».

Духовное зрение – дело особое. Тут никакие техники, никакая наблюдательность не поможет. Году в 1996-м декан Православного Свято-Тихоновского института о. Киприан (Ященко) пригласил меня в Псково-

Печёрский монастырь на праздник Успения Божьей Матери. Оттуда мы переправились на моторной лодке на остров Залит к отцу Николаю

Гурьянову. Я был с пятилетней дочкой. Волны – как на море. Лодку едва не перевернуло. Я уже пожалел, что предпринял это путешествие: боялся за ребёнка. И вот – приехали. О. Николай отвёл меня в сторону, сказал несколько слов, вложил в руку карамельку – а я чувствую, как у меня слёзы подступают. Человек такую струну увидел и такое слово сказал, что после разговора не то что обратно на лодке, а хоть бы и в космос, за пределы нашей солнечной галактики унестись. Потрясённый, я спросил тогда у о. Киприана: «Он святой?» – «Да, ты разговаривал со святым человеком...» – был ответ. Им, таким людям, небо звучит, звёзды говорят. Они ангелов слышат. И, само собой, слышат сердце человеческое.

 

– В записках «С миру по нитке» есть эпизод, в котором переданы чувства по отношению к одному из «князьков» мира сего: «С каким бы удовольствием я удавил его тогда <...> Я давил бы его медленно и с наслаждением. Катал бы его по земле, в его модном до пят демисезонном пальтишке из бутика… И додавил бы. Чтобы он так и остался навсегда: глядя на небо, на звёзды. Только так, верно, и можно было его заставить увидеть вечность… И Человека рядом, Человека!»

Были ли это реальные чувства, которые Вы на самом деле испытывали? Можете ли Вы объяснить этот эпизод? В нём видится отнюдь не христианский пафос, скорее, даже выход за рамки традиций русской литературы, которая никогда не уподоблялась злу в борьбе с ним.

 

– Есть некоторые моменты, в которых мне не хотелось бы признаваться самому. Бездны сердца человеческого требуют правды. Даже неприглядной. И это тоже метод моего самопознания. Раз уж душа моя, дух мой наполнился в ту минуту именно таким дымом и такой яростью, надо выписать и понять: зачем, почему. Это «стоп-кадр» совести. Но как этот «дым» наполнил меня, помутил сознание – не знаю. Мы разучились прислушиваться к себе. Это подлинный эпизод, я так чувствовал.

Эта запись – «додавил бы…» – сделана в девяностых, когда я ушёл в «личную охрану», ушёл из госструктур, чтобы прокормить семью. Я ездил с ним, с этим «новым русским», хорошенько разглядывая его окружение; перемещался с ним по ресторанам ночным, по бардакам с рулетками – с боевым «ПМ» в оперативной кобуре под мышкой. Делёжка в девяностые шла нешуточная. Я тогда не был готов к тому, что увидел сегодня от предпринятых ими усилий. Они сотворили «великий кидок». Я не знал тогда, что возврата нет, и не будет. Я тогда ещё теплил надежду на возрождение страны в самое скорое время. Быть может, это его и спасло. Выброшенные на улицу, стояли девочки на Тверской, а он сначала из окна лимузина изгалялся над ними, такими «порочными», затем, прохаживаясь вальяжно и поучая, глумился и куражился. Немилосердное зрелище: «Хочешь, ту? А хочешь – эту?»… Разве не он и не такие, как он, бывшие комсомольские вожаки, дети высоких чиновников, родившиеся с золотой ложкой во рту, шутя и по протекции «пап» сделавшие в гайдаровскую реформу свои гешефты «коммерческие», – довели страну до ручки, до такого состояния, что молодые ребята, без работы оставшиеся, двинули в бандиты, а девушки – на вокзалы и ночные площади. Сердце закипело у меня тогда, всколыхнулось от такого попрания, казалось, самого́ образа Божия в человеке: получалось, что палач не только, бравируя, садистически издевается над жертвами, а ещё и выставляет себя перед ними «святее папы Римского»…

Почему-то вспоминается – в связи с вышеупомянутым эпизодом – ещё одна, услышанная мной ремарка лобановская – по поводу слов Леонида Бородина о том, что пассионарность русских якобы исчезла. Михаил Петрович приводил сначала с сочувствием мнение Александра Проханова, который, отвечая на эти слова, «правильно сказал, что пассионарности внешне не видно, но она есть. Русский народ имперский был травмирован (исторически) разгромом СССР, но он уже приходит в себя». Как пример нашей пассионарности Лобанов приводит героическое (и – после постигшей его болезни) служение священника, писателя Ярослава Шипова с его состраданием, деятельной любовью к людям (противопоставляя его деяниям, в том числе и литературным, – и заявления одного небезызвестного современного автора, отдающего дань моде на «стилизованное Православие», «стилизованную православную литературу» – «только бы благостность была», говоря лобановским языком, – «внешнее благолепие»). А затем приводит М.П. и такой вот (неожиданный, прямо скажем, для его ученика, автора этих замет) пример пассионарности: «И у молодых русских писателей пассионарность. Да ещё какая! Процитировать Васю Килякова, как он хотел «задушить» как личный охранник олигарха!».

 

– Василий Васильевич, Ваши дети обнаруживают ли склонность к литературе? Пойдут ли по Вашим стопам, как думаете?

 

– Вы попали в самую точку. Конечно, хотел бы верить в несбыточное. Нужно, чтобы кто-то верный шёл по твоему следу. Слишком много выстрадано, понято не для того, чтобы всё оставить погосту, а детям – начинать сначала. Но детей сегодня намеренно оглупляют. Уметь отбирать, что читать, а чего не стоит читать, – вот чему должны научиться дети. Дело даже не в том, станут ли они писателями, сценаристами или врачами... Они должны быть сильными людьми, а силу даёт только познание. Не самокопание, не самоедство, а самопознание, поиски путей Божьих на этом свете. Если будут читать нужные книги – будет толк.

 

– Вы нелестно отозвались об «Опавших листьях» Вашего тёзки в заметках «С миру по нитке». Мне казалось, что Ваши записки созданы вполне в духе размышлений В.В. Розанова – и по стилю, и по сути. Или есть нечто принципиально неприемлемое, заставляющее Вас отворотиться от автора «Апокалипсиса нашего времени»?

 

– В.В. Розанов несказанно угодил «либералам». Они же и публиковали его с охотой, весьма щедро. Выпустили даже тридцатитомник. Скажите, почему? Он был очень грамотный человек, преподавал, но «навтыкал» столько кощунств в свои писания, что говорить неприлично. У него всё «Около церковных стен». Отчего же он не входил в храм, не приблизился к алтарю – до самой смерти? Он ушёл из жизни православным. Причастился, исповедовался. Ушёл, сваленный двумя инсультами, но в твёрдой памяти. А чудил при жизни, как пьяный. «Опавшие листья» – это же не листья, это кизяк какой-то! Не годится для православного человека. «Уединённое» – экзальтированные переживания, «свой бог», редко-редко мелькнёт значительная философская, религиозная мысль. Писатель должен знать наверняка то, о чём говорит, и – стоит ли вообще об этом говорить. Частные разговоры не должны быть предметом писания. «Опавшие листья» – странная книга. Дело даже не в том, что она бесформенна. Хуже, что она – бессодержательна.

«Записками» писали многие: Астафьев («Затеси»), Солоухин («Смех за левым плечом», «Камешки на ладони»). Можно вспомнить и Монтеня, и Алена... Но моя задача другая: дать сокровенное – через внутреннее. Моя цель – пройти по лезвию ножа между душой и духом. Ни́ больше, ни меньше. Без гримас, пританцовываний, попыток понравиться публике.

 

– Что Вы можете сказать об уровне нашей текущей критики? Есть ли, по Вашему мнению, будущее у «толстых» литературных журналов? Испытываете ли недостаток критического внимания к Вашему творчеству?

 

– Рассказы и повести мои – эта моя «наука» ходить по «лезвиям», по острию, и – не обрезаться. Я в своём поиске нахожу какие-то струны, которые бы тронули тайное, сокровенное и зазвучали. Похвалы же порой разочаровывают больше, чем замечания. Если посмотреть те журналы, в которых я начал публикации в девяностые, то это разные берега. Когда-то А. Марченко напечатала один мой рассказ городской в «Новом мире», и я тут же отнёс ей повесть об умирающей, убитой «лжедемократами» деревне. Я был тогда окрылён, молод, многого не понимал. Не понимал, что повесть, написанную с болью о деревне, «Новый мир» не напечатает никогда.

С 1991 года периодически печатался в «Литературной России». Были также «Октябрь», «Юность». Глеб Горышин познакомил меня с Иваном Евсеенко, и тогда я многое я напечатал в воронежском журнале «Подъём». Виктор Липатов за публикации в № 11 1996 года вручил мне диплом и премию Б. Полевого. СП России отметил меня премией «Традиция». Это был тоже 1996 год.

Толстые журналы – феномен исключительно русский. Сегодня они живут чудом, это чудо – подвиг, подвижничество главных редакторов и той гвардии, которую они объединили вокруг себя. Журналы выживут, но только те, что нужны народу, и при условии, что чиновники от культуры начнут хотя бы читать классику. А критиков – по пальцам счесть.

 

– Задам наш классический вопрос от «Паруса» о состоянии современной литературы. На Ваш взгляд, происходит какое-либо её качественное развитие? Она «плывёт»? И «куда ж нам плыть?». Какие пути Вам видятся наиболее благотворными в плане возрождения отечественной словесности?

 

– На этом вопросе даже перо Пушкина – и то остановилось. Сколько вынесла с восьмидесятых годов русская словесность, ка́к только ни пытались подломить её! Но она жива. Правда, мы и сегодня недооцениваем тот «подло́м», ту войну, которая происходила и продолжается. Я лично знал людей из молодых и новых с «той» стороны, которых воспитывали и натаскивали, помогали оттачивать им перо (читай – зубы). Для них, заручившихся поддержкой даже того же Астафьева, Солженицына, было открыто многое: двери всех издательств распахивались настежь. Натаскивали – кого против А. Проханова, кого – против В. Личутина. Их питали долларами, им выделяли стипендии. В то время, когда многие, и я в том числе, жили впроголодь, откармливали их, как боевых псов. На них возлагались большие надежды. Сколько их было – и где они сейчас?.. Помню, как они выдали себя, когда мы решили в 1996 году сфотографироваться всем выпуском. Впереди встали Лобанов, другие. И вот помню, один их них, этих молодых писателей из либералов семинара Вл. Орлова, кинулся тогда в кусты прятаться за памятник, лишь бы не попасть в кадр с авторитетами «русофильского направления». Сегодня хорошо бы заставить их писать свои фамилии на излюбленной ими латинице. Не на русском, а с презрительным фырканьем: «Мяснофф, Смирнофф». Так было бы проще их различать. Обязать их. Они прячутся...

Тем же способом – «разделяй и властвуй» – давили партию «Родина»...

Талантливого человека вырастить очень трудно. Вложить ему чужие мысли и тем вооружить – и вовсе невозможно. Это будет не блеск, а чуждый отсвет бутылочного стекла, но не алмаза. Время как «млат», который, «дробя стекло, кует булат». И всё же надо делать выводы, надо знать, что без опыта и выводов – мы безоружны. Надо собрать стекло, переплавить. Это стекло – наши память и опыт. Переплавить и вылить в форму – в поти́р, в светлую причастную чашу. Надо постараться, чтобы получился прекрасный сосуд. Мы должны научиться друг друга прощать, держаться вместе и помнить то бурное море – озеро Галилейское, – которое переплывали апостолы. Море бушевало, а Христос спал. Спал, но не отсутствовал.

Надо ввериться Его воле, грести́ и держать кормило. «Делай, что до́лжно, и пусть будет что будет» – это про нас. Все мы плывём в одной лодке, под одним парусом, хотим мы этого или нет. Всё будет. Впереди ещё много тревог и радости.

Обнадёживает и то, что появляются такие замечательные журналы: «МолОко», «Славянство», «Русская жизнь», «Подвиг», теперь вот и «Парус», которые, слава Богу, объединяют нас в одном усилии, знакомят друг с другом, открывают новые имена. Не надо бегать по пустым развалам в «Олимпийском», рыскать, дожидаться раз в год открытия книжного рынка на ВВЦ (да ведь и его отслеживают, можно вспомнить атаку на Знатнова, на издательство и книги «Алгори́тма»). В этом контексте также приходит на память недавний нажим известной «общественности» на своих авторов в «Эксмо» – Чхартишвили и Улицкую. «Общественность» требовала, чтобы они выставили ультиматум владельцам издательства: уж слишком много печатает оно нынче книг патриотического, русского направления. Ничего не вышло. «Именитые авторы» не пошли протестовать к владельцам издательства ни с условиями, ни с требованиями. Понятно, что не только и не столько по меркантильным соображениям. С народом воевать трудно, и дело это неблагодарное. Второе по величине издательство отслеживает рынок. Народ просыпается и требует правды. А нас, пишущих, сегодня несказанно выручает Интернет: нажал две кнопки – и пожалуйста: Ю. Павлов, Ю. Лощиц, В. Личутин, В. Лютый… – и все вместе, на одной корме, под одним парусом. Кормчий же у нас тоже один – Тот, о Котором не говорят всуе.

 

– Спасибо Вам за интересную беседу, Василий Васильевич. Журнал «Парус» от всей души желает Вам вдохновения и творческих успехов!

 

Беседу вела Ирина Владимировна Гречаник, доктор филологических наук, профессор Московского государственного института культуры, член Союза писателей России, главный редактор журнала «Парус», ученица и соратница выдающегося современного критика Юрия Михайловича Павлова.

Полная версия публикуется впервые к 100-летию М.П. Лобанова