Душа пророческая…

К 215-летию Николая Гоголя

0
234
Время на чтение 12 минут

Николай Васильевич Гоголь (1809–1852) – величайший писатель-христианин, ставший классиком русской и мировой литературы.

Уроженец Миргородского уезда Полтавской губернии, Гоголь во многих своих произведениях воспроизводил дорогой его сердцу, особый малороссийский колорит: «Вишнёвые низенькие садики, и подсолнеч<ники> над плетнями и рвами, и соломенный навес чисто вымазанной хаты, и миловидное, красным обводом окружённое окошко. Ты древний корень Руси, где сердечней чувство и нежней славянская природа» [1]. Писателю хотелось «обнять обе половины русского народа, северн<ую> и южн<ую>, сокровище их духа и характера» (7, 387).

Художественный мир, жизнь и смерть Гоголя до сих пор остаются во многом неразгаданными, неизведанными во всей их духовной сложности, таинственной глубине и Божественной правде. Писатель говорил о смысле своего творчества: «дело в деле и в правде дела» (6, 588). Молитвенно обращался он к помощи Божией для укрепления высшего дара – любви к ближнему – в труде своего писательского подвига: «Боже, дай полюбить ещё больше людей. Дай собрать в памяти своей всё лучшее в них, припомнить ближе всех ближних и, вдохновившись силой любви, быть в силах изобразить. О, пусть же сама любовь будет мне вдохновеньем» (7, 381).

Именно с высоты духовных прозрений гения остаются до конца не прочитанными циклы его замечательных повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831–1832), «Миргород» (1835), «Петербургские повести» (1842), бессмертная комедия «Ревизор» (1841), эпическая поэма «Мёртвые души» (1842) – с их общей магистральной темой борьбы с нечистой силой, одоления врага рода человеческого в любых его обличьях.

«А что греха таить, господа... Ведь “Мёртвые души” и точно тяжёлая книга и страшная, – писал русский поэт и критик И.Ф. Анненский. – Страшная и не для одного автора. Чего заглавие-то одно стоит, точно зубы кто скалит: “Мёртвые души”. <…> Что бы было с нашей литературой, если бы он один за всех нас не подъял когда-то этого бремени и этой муки» [2].

Гоголь выступил как истинный исполин духа – борец с нечистой силой, присутствие которой он ясно видел, ощущал, разоблачал и в социально-политическом, и в морально-нравственном, и в сакральном планах: «Вижу ясней многие вещи и называю их прямо по имени, то есть чёрта называю прямо чёртом, не даю ему вовсе великолепного костюма à la Байрон» [3]. Тактика и разрушающее действие на человека инфернальных сил были ведомы писателю, и он не уставал изобличать их в художественном творчестве, в публицистике, в переписке.

Так, в письме С.Т. Аксакову от 16 мая 1844 года Гоголь призывал своего друга-христианина не поддаваться на дьявольские уловки: «Всё это Ваше волнение и мысленная борьба есть больше ничего, как дело общего нашего “приятеля”, всем известного, именно – чёрта. Но Вы не упускайте из виду, что он щелкопёр и весь состоит из надувания» (238). Далее писатель указывает на изворотливые сатанинские манёвры искусителя: «Его тактика известна: увидевши, что нельзя склонить на какое-нибудь скверное дело, он убежит бегом и потом подъедет с другой стороны, в другом виде, нельзя ли как-нибудь привести в уныние <…>. Словом, пугать, надувать, приводить в уныние – это его дело» (239).

Гоголь предлагает радикальное средство в духе своего героя кузнеца Вакулы из повести «Ночь перед Рождеством» (<1831>), который, развязавшись с нечистой силой, напоследок отстегал чёрта хворостиной, и «вместо того, чтобы провесть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого рода был сам одурачен» (1, 241). Гоголь советует в письме С.Т. Аксакову: «Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он – точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие. Пыль запустит всем, распечёт, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад – тут-то он и пойдёт храбриться. А как только наступишь на него, он и хвост подожмёт. Мы сами делаем из него великана; а в самом деле он просто чёрт знает что. Пословица не бывает даром, а пословица говорит: Хвалился чёрт всем миром овладеть, а Бог ему и над свиньёй не дал власти».

В то же время к подобной борьбе нельзя относиться легковесно. Сражение не проходит легко, просто и безболезненно. Неслучайно «Ночь перед Рождеством» с преобладающей в ней светлой атмосферой Святок, радостной тональностью народных зимних праздников завершается образом испуганного ребёнка, плачущего от страха перед «намалёванным» Вакулой на стене церкви изображением «чёрта в аду, такого гадкого, что все плевали, когда проходили мимо; а бабы, как только расплакивалось у них на руках дитя, подносили его к картине и говорили: он бачь, яка кака намалёвана! и дитя, удерживая слезёнки, косилось на картину и жалось к груди своей матери» (1, 243). Здесь явный намёк на несмягчаемую силу чертовщины, которая продолжает сеять раздоры и страх, горе и слёзы, страдания и гибель.

Людям не одолеть беса в одиночку, без помощи Божией. Необходима высшая сила, противоположно направленная злому духу, который «очень знает, что Богу нелюб человек унывающий, пугающийся – словом, не верующий в Его небесную любовь и милость» (239).