Он писал стихи, писал исторические романы: и участники былого действа-мистерии словно оживали: наполняясь современностью, повествовали, как будто о путях, пройденных ими некогда, о собственном нраве и том, как он отразился в излучистых изломах истории.
Была в строках Валерия Шамшурина сквозная пронзительность и та мера подлинности, что не даёт ошибиться в диагнозе: это поэзия!
Встану – строчку зачеркну,
скрипну половицей,
гляну в ночь и зачерпну
из ведра водицы.
И заплачу оттого,
что живу на свете,
что над белою травой
белый месяц светит,
что над стогом спит звезда,
что при всех удачах
так я больше никогда
в жизни не заплачу.
Высокая простота, которая и есть максимальная сложность, живой плазмой бытия окрашивала его созвучия.
Строки пламенели душой: однако, она была спокойно.
Он видел по-своему, и, слегка – казалось бы – нарушая правильность высказывания, добивался большего эффекта:
В асфальт, в дома, в собак, в людей,
В портреты, в гомон площадей
Прямой решительностью линий
Ударил ливень.
…он занимался журналистикой, плодотворно и разнообразно; волокна жанров органически переплетались в его судьбе…
Снова разворачивались манускрипты стихов:
Головою в ладони:
Сны мои, сны мои.
В снах тех – дикие кони
Синие, синие.
Синий всплеск, точно выстрел.
И из чистых озёр
Поднимается быстрый
Конь, как синий костёр.
Сказочная необычность током пронзала строки; яркость цвела – казалось, рядом пролетела жар-птица, уронив волшебное, райски окрашенное перо.
Разворачивалась последовательность романов, монументально, но и живо, словно прозой бытия осиянные, выходили легендарные герои: Минин… Пожарский… Гермоген…
Множественность трудов.
И, свершив круг творчества, оставив своё наследие, писатель перешёл в запредельность, где, хочется надеяться, возможны альтернативные варианты творчества.
_1.jpg)