Легко бьющееся стекло даёт фамилию людям с прозрачным устройством душ…
Не смотрите на мои ноги! – просит герой с истончённой психикой в лифте не знакомую девушку: а ноги в буддизме, которым увлекался Сэлинджер – символ души…
Глассы – их легко разбить: в сущности, как всех – поскольку человек не слишком волен в действительности, которая есть плотная вязь обстоятельств, к каким приходится приноравливаться, если хочешь выжить.
Глассы были после Холдена Колфилда, бродящего по Нью-Йорку: холодного, огромному.
Подростку сложно найти себя, особенно – когда ничего не хочется, кроме потребностей физиологии, и – поиграть во взрослого.
Мечта же – оберегать детей от падения в пропасть – говорит и о большой, и об изначально раненой душе: бывают люди с такой, как Глассы, как, возможно, сам Сэлинджер…
Подростковый сленг звучит, вьётся давидкопперфилдовская муть: вы правда хотите её услышать?
Сэлинджер обращается ко всем.
Холден обращается ко всем.
Писатель и подросток сливаются, и банановую рыбка не поймать – не будет фарта.
Душа скорее эластична, и ничем не напоминает стекло, душа Колфилда смутно угадывается, и грубость, разбросанная в недрах текста, свидетельствует о маскировке, необходимой подростку.
Больно огромен Нью-Йорк, очень велики дома его, скребущие небо.
Ни просвета.
Синевато-стального отлива повествование обещает погружение в недра свои – с последующим увлечением жизнью Холдена: растерянного подростка, стремящегося казаться взрослым.
Выигрыш невозможен в жизни: все умираем.
Заложники проигрыша Глассы, организуя жизнь, как сумели, рвутся в пространство, где все иначе: буддийская нирвана мерцает недостижимым покоем.
Ракурсы рассказов специфичны, много деталей и неожиданных поворотов.
Вот Холден читает девять рассказов: последовательно, постепенно.
Он не верит, что вырастет и станет одним из них – из Глассов.
Всё зацикливается, снег идёт на сине-стальной, равнодушный к людям Нью-Йорк.
Снег идёт.
Детей, играющих у края пропасти, не спасти.
