Движение развернётся мерой проникновения вагона, становящегося символическом, в окрестную реальность:
отходит вагон от перрона
вдоль черных обугленных крон
в процессе тягучем разгона
скрипит и качается он
и в коконе этом железном
под стук чугуна о чугун
ты едешь зачем неизвестно
исчезнуть в одной из лакун…
В поэзии Б. Панкина было много движения: но и своеобразные лакуны мерцаний присутствовали, придавая стиху таинственности, и делая изображаемое бликующе-двойственным.
Было и – зыбко зовущее: постоянно растворявшееся в мозгу кристаллами необходимых изменений: извечная тяга к побегу…
Возможно, смерть есть вариант воплощения этой тяги?
Мистическая, не подвластная человеку, пугающая и манящая…
Б. Панкину был отпущен не долгий век: и, словно предчувствуя оное, поэт взрывался стихом, обрушивался оным в мир, стараясь наиболее полно расшифровать собственное «я», установить градус своего предназначения в слове.
Едкая ирония порой наполняла стихи: но едкость была обращена на себя: понимая тщету, буквально разлитую в воздухе, поэт исследовал бытие и в таких ракурсах:
уйдёшь в себя оттуда станешь петь
невнятицы напыщенную медь
ронять начнёшь как сор на мостовые
но не взойдут культуры яровые
всё изданное сгинет без следа
элитный вздор не принесёт плода
пузырь амбиций лопнет от натуги
своим амбре марая всё в округе…
Порою стих завивался верёвочно, точно порвётся вот-вот, краткость строк вспыхивала своеобразной перекрученностью:
это уже не ты,
даже не тень. -
отзвук былой беды,
закрытая тема.
женщина в тридцать пять -
лицо, кожа,
голос - не опознать,
не похожа.
Разноритменно и разноразмерно работал поэт, при этом строки всегда были стянуты золотыми нитями индивидуальности.
Создавая свой мир, творил и свой миф, и, запуская корабли (или поезда) стихов, полагал, что осилят инертную массу времени, доберутся в далёкое-далёкое, непредставимое…
Вечное.
Теперь, сам растворившись в вечности, узнает – так ли это…
