Летит песня о песне, изгибается вневременным постижением песенной сути, такая же нежная и щедрая, как раньше, не теряя качеств:
Песни у людей –
Разные,
А моя – одна
На века:
Звёздочка моя
Ясная!
Как ты от меня
Далека!
Поздно мы с тобой
Поняли,
Что вдвоём вдвойне
Веселей
Даже проплывать
По небу,
А не то, что жить
На земле.
Нет, разумеется, это – о любви: но социальный пафос был в не меньшей мере присущ О. Фокиной, чьи стихи всегда вибрировали натяжением подлинности, отмеченные метафизическим золотом правды, добытой поэтом из недр собственного дара.
Вот – с болью взыскует ответа, обращаясь к Руси в годы тревог и безнадежности:
А если, мать, ты сделалась больна?
А если конь-надёжа – обезножел?
Ну что за блажь? Такого быть не может!
Ты не имеешь права. Не должна.
Взбодрят-разбудят, кнут употребя...
Но дело ли – сердиться на сыночка?!
При плуге. При кольчуге. В лапоточках.
Стой как стояла! И блюди себя.
Не имеешь права – рухнуть, не выстоять…
И поэт – не имеет права молчать, ощущая разлад и дисгармонию, потому, что дело поэта – добавлять гармонии в мир: и с делом этим очень хорошо справлялась О. Фокина.
Была в её стихах естественная задушевность, и та мера ясности, что не обманет, прозрачно показывая важнейшие вещи жизни.
…в том числе – боль: боль за другого: в данном случае – за Н. Рубцова, чьё сердце билось напряжённо, жизнь была коротка, а поэтический голос прекрасен:
Он хотел-умел лишь это:
Складно мыслить, быть поэтом!
Но издатели глухи,
Худо слышали стихи.
Он хотел совсем немного:
По России даль-дорогу,
И в конце дороги той
Хоть какой-нибудь постой…
О. Фокина зажигала лампы добра.
На её стихи написано много песен: мелодии ложились так естественно…
Долгий век был плодоносен.
И, словно растворившись в своих стихах, щедро раздаренных миру, поэт уходит в запредельность: возможно, чтобы петь другие песни…
